Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

— Вот, — брезгливо сказала она. — Только вы бы его помыли, а то дух тяжелый.

— Помоем, — я забрал трофей. — Спасибо, Марфа. Иди спи.

В конторе я водрузил сапог на стол, предварительно подстелив ветошь. Раевский смотрел на это с ужасом эстета.

— Операция «реанимация», — объявил я. — Разогревай горелку, Саша. И мазут в баночке принеси, тот, жидкий, для склейки.

Мы работали часа два. Срезали остатки старой подметки, зачистили кожу рашпилем до шершавости. Вырезали из нашего листа новую подошву — с запасом, чтобы края загнуть.

Запах стоял специфический.

— Теперь клеим, — скомандовал я.

Намазали горячим мазутом и сапог, и резину. Приложили. Я вдавил изо всех сил, используя вес тела.

— Держи так, — бросил я Раевскому, а сам схватил шило и суровую дратву.

Без серы, без настоящей вулканизации, надеяться на один клей было глупо. Нужна механика.

Я пробивал отверстия, протягивал нить, затягивал узлы. Стежок за стежком, по кругу. Руки в мазуте, шило скользит, но подошва садилась намертво. Она облегала старую кожу, закрывала дыры, создавала новый, непробиваемый низ.

Когда я закончил и обрезал лишнее ножом, сапог выглядел… брутально. Как будто его готовили для прогулки по аду. Черная и массивная подошва с протектором из грубых насечек, которые я нанес раскаленным гвоздем.

— Готово, — я вытер пот со лба. — Выглядит жутко, но надежно. Завтра испытаем.

* * *

Утром Сенька — тот самый, чей сапог мы реанимировали — стоял у крыльца конторы, переминаясь с ноги на ногу. Одна нога была в лапте, вторая — в моем творении.

— Ну чего, барин? — шмыгнул он носом. — Идти-то можно? А то тяжелый он стал, как каменный.

— Иди, Сенька. Иди и не жалей. В лужи лезь, в грязь, по камням прыгай. Если к вечеру отвалится — я тебе новые яловые сапоги с ярмарки привезу. А если выдержит — премию получишь.

Сенька недоверчиво топнул «модернизированной» ногой. Звук был глуховатый и мягкий.

— Ишь ты… Пружинит.

Он сделал круг по двору. Потом, осмелев, с разбегу прыгнул в лужу у коновязи. Брызги полетели во все стороны, но Сенька не поскользнулся.

— Сухо! — заорал он, выбираясь на сухое. — Ей-богу, Андрей Петрович, сухо! Вода не проходит!

К вечеру Сенька вернулся героем. Он специально искал самую глубокую грязь, лазил по отвалам породы, пинал острые камни. Сапог был грязен по голенище, но подошва сидела намертво. Ни трещины, ни отслоения. И главное — нитки не перетерлись, потому что утонули в мягком материале.

— Барин! — Сенька сиял, как начищенный пятак. — Это ж чудо! Нога в тепле, камни подошву не бьют! А цепляет как! Я на мокрое бревно встал и хоть бы хны — стою!

Вокруг него уже собралась толпа артельщиков. Мужики щупали сапог, ковыряли ногтем черную резину, цокали языками.

— Мне бы такие, Андрей Петрович, — прогудел басом Тимоха. — А то мои прохудились совсем.

— И мне!

— И нам бы, на шахту! Там сыро, ноги гниют!

Я поднял руку, успокаивая галдеж.

— Будет, мужики. Всем будет. У нас этой «каши» — хоть завались. Наладим поток — всю артель обуем. Будете у меня ходить как короли, с сухими ногами.

Я заметил Аню, которая стояла, внимательно разглядывая чудо-обувь. В глазах ее горел тот самый огонек, который я уже научился узнавать — огонек инженера, почуявшего идею.

Когда народ разошелся, она подошла ко мне.

— Впечатляет, — кивнула она на Сенькин след, четко отпечатанный в грязи. — Но грубовато. Для мужиков в забой — самое то. А вот для города…

Она скорчила гримасу.

— Представь, Андрей, даму в таких… колодках. Или чиновника. Они же в салон не войдут, паркет поцарапают, да и вид… каторжный.

— Зато сухо, — парировал я. — Эстетика — дело десятое, когда у тебя насморк от сырости.

— А если не пришивать? — вдруг спросила она. — Если сделать ее съемной? Как… чехол.

Я уставился на нее.

— Как чехол?

— Ну да. Поверх туфли. Вышла на улицу, где грязь — надела. Пришла в гости, где чисто — сняла в прихожей. И туфельки чистые, сухие, и вид приличный.

В моей голове что-то щелкнуло. Громко, как выстрел.

Точно! Галоши.

Господи, как я мог забыть? Галоши!

Да их еще толком нет! Американцы вроде что-то делают из каучука, но он на морозе дубеет, а в жару течет. А наша смесь — она держит!

Я хлопнул себя по лбу так, что, наверное, остался красный след.

— Аня! Ты гений! Галоши!

— Галоши? — она попробовала слово на вкус. — Звучит смешно.

— Звучит как миллион, Аня! Это революция! Здесь же полгода слякоть! Представь: врач идет к больному, адвокат в суд или даже дама на бал. У всех ноги мокрые, обувь гниет от грязи, сырости и навоза. А тут — бац! Надел резиновую «лодочку», прошел по жиже, снял и ты чист!

Я схватил ее за руки и закружил.

— Это товар номер два! Сразу после керосина! Керосин дает свет, а галоши дают комфорт! Мы озолотимся!

— Тише ты, золотопромышленник, — рассмеялась она, высвобождаясь. — Сначала сделай. Форма нужна. Не плоская, как блин, а объемная. Чтобы на нос надевалась, на пятку.

— Мирон! — заорал я так, что вороны с сосны взлетели. — Мирон, тащи стамески! Будем болванку резать!

Вечер мы провели в мастерской. Мирон, ворча что-то про «сапожника из него не выйдет», вырезал из липового чурбака колодку — точную копию изящной женской туфельки, только чуть больше размером.

— Нос загнуть немного надо, — командовал я. — И бортик давай, вот тут, повыше. Чтобы вода не заливалась.

Наша смесь, пока теплая, лепилась отлично. Мы раскатали тонкий, миллиметра в три, лист. Обернули им колодку. Загладили швы горячим железом, так что они слились в единое целое.

Получилось нечто, похожее на глубокую, черную лодочку с загнутым носом. Грубовато конечно и матово, без того глянцевого блеска, к которому я привык в будущем, но форма была узнаваемой.

— В печь! — скомандовал я. — Запекаем!

Утром, когда «протогалоши» остыли, настал момент истины.

Аня принесла свои выходные туфли. Те самые, которых брала с собой, когда мы ездили в город. Кожа тонкая, нежная, для паркета.

Она с опаской вставила ногу в резиновую