Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

тихо отозвался Ермолай. Он сидел напротив, скрестив ноги по-турецки, и внимательно смотрел на меня своими умными и темными глазами. — Вкусно. У нас в Березовском так сытно не кормили. Там всё больше баланда пустая.

— То-то и оно. Голодный старатель — плохой работник. Золото сил требует.

Мы поели в тишине, нарушаемой только треском сучьев. Потом кто-то подбросил в огонь лапника, и сноп искр взметнулся к черному небу.

— Андрей Петрович, — вдруг спросил Ермолай, отставляя пустую миску. — А правда, что говорят?

— Смотря что говорят, — сказал я. — Народу лишь бы языком почесать.

— Что вы сюда пришли один. Совсем один. Без денег, без людей, без охранной грамоты. И что чуть ли не с голыми руками против всего мира встали.

Парни замерли. Вопрос был дерзкий, но в глазах у всех я читал тот же немой интерес. Легенды обо мне ходили разные: от «колдуна, знающегося с нечистой силой» до «тайного советника императора».

— Правда, Ермолай. Почти.

Я откинулся назад, опираясь спиной на поленницу дров.

— Пришел я сюда… скажем так, из далека. И в карманах у меня было пусто, хоть шаром покати. Ни золота, ни бумаг с печатями, ни друзей. Только злость и желание не сдохнуть.

— А как же вы начали? — подал голос кудрявый паренек, имени которого я пока не запомнил. — Шлюзы, бутары… это ж денег стоит уйму.

— Я искал людей. Не золото, парни. Людей. Золото — оно мертвое. Оно лежит в земле и ждет. А люди — они живые.

Я кивнул в темноту, где у границы света стоял Игнат, прислонившись плечом к столбу навеса.

— Вон, спросите у Игната. Он первый кто со мной пошел. Он да Елизар.

Игнат хмыкнул, вышел на свет. Его усы топорщились в улыбке.

— Было дело, — пробасил он. — Подходит ко мне оборванец какой-то. Глаза горят, в одёжке необычной. И говорит: «Идем со мной, Игнат. Я тебе другую жизнь дам. Не службу собачью, а дело». Я тогда подумал — совсем умом тронулся мужик. Или белены объелся, или от горячки бредит.

— А почему пошли? — спросил кто-то из учеников.

— А потому что он не просил, — Игнат серьезно посмотрел на ребят. — Он предлагал. И в глазах у него страха не было. Я тогда подумал: «Или он пророк, или сумасшедший. Но с ним веселее помирать будет, чем „Медвежьем угле“ гнить». И пошел.

Парни засмеялись. Смех был нервный, но добрый.

— А Рябов? — не унимался Ермолай. — Купец этот страшный, про которого старухи до сих пор шепчутся? Как вы его одолели? У него ж сила была, деньги, власть.

— Рябов… — я усмехнулся. — Рябов думал, что он здесь царь и бог. Что все продается и покупается. Он силу мерил кулаками да золотыми червонцами. А мы его умом взяли. И наглостью. Когда он думал, что мы в обороне сидим и дрожим, мы ему плотину сломали. Когда он ждал, что мы пощады просить приползем, мы ему бумагу с печатью в нос сунули, которую Степан за ночь состряпал.

— Степан Михайлович? Писарь наш? — удивился кудрявый.

— Он самый. Пьяница был беспробудный, под забором валялся. А теперь — главный управляющий, уважаемый человек. Без него я бы и шагу ступить не мог в этих ваших канцеляриях.

Я обвел взглядом притихших учеников.

— Вот и думайте, парни. Я здесь не один побеждал. Мы побеждали. Артелью. Потому что один в тайге — не воин, а завтрак для медведя.

Ермолай задумчиво вертел в руках прутик.

— Это здесь, Андрей Петрович. На Урале. Здесь вы уже силу взяли. А на Алтае? Нас туда пошлют… А там что?

— А там, Ермолай, всё по-другому, — я стал серьезным. — Алтай — это не Урал. Там горы выше и реки быстрее, а люди… люди там жестче. Кабинетские земли — это личная собственность Императора. Там чиновники сидят, которые за каждую крупинку золота удавятся. Там беглые прячутся в скитах, кержаки живут, которые чужаков на дух не переносят. А еще там соседи наши с другой державы есть. Китайцы. Но те без спроса наше золото берут. С вами армия пойдет, вот и будут гонять их.

— И как там быть? — тихо спросил он. — С теми, кто не иноземцы?

— Так же, как и здесь. Искать подход. К каждому свой ключик нужен. Чиновника — напугать бумагой или купить, если дешево возьмет. С кержаком — по совести говорить, веру его уважать, бороду не дёргать. С беглым — хлебом поделиться, но спину не подставлять.

Я задумался на мгновение. Мужики ждали, никто не решался перебить новым вопросом.

— Там, на Алтае, закона нет. Закон — это тайга и медведь. И тот, у кого ружье заряжено. Вы туда не просто копать едете. Вы едете порядок устанавливать. Мой порядок.

Глаза у парней загорелись. Они вдруг поняли, что их готовят не в землекопы, а в наместники. В конкистадоры нового мира.

— А если… — голос Ермолая дрогнул, но он продолжил, — если там найдется свой Рябов? Какой-нибудь местный царек, который захочет нас подавить? Что тогда?

Я посмотрел на него в упор. Прямо в глаза.

— Понимаешь, Ермолай. Вы все, — я обвёл взглядом учеников, — пойдете туда с вояками, да с грамотой от государя. Правда всегда будет на вашей стороне. Только палку не перегибайте.

Ермолай медленно кивнул. В отблесках пламени его лицо казалось старше.

— Понял, Андрей Петрович.

Повисла тишина. Только трещали угли да где-то в лесу ухнул филин. Парни переглядывались, осмысливая услышанное. Шутки кончились. Начиналась взрослая жизнь.

— Ладно, — я хлопнул себя по коленям, вставая. — Хватит баек на сегодня. Завтра рано вставать. Семён!

Семён, который всё это время сидел чуть в стороне, слушая разговор, поднялся.

— Здесь я.

— С завтрашнего дня меняем программу. Хватит им песок в лотках гонять на полигоне. Бери их в поле. Настоящая разведка.

— Куда, Андрей Петрович?

— Гони их на дальний ручей, к Волчьему логу. Там места дикие, порода сложная. Пусть учатся читать землю. Искать знаки. Где кварц выходит, где сланец. Как русло старое найти.

Я повернулся к ученикам.

— Каждый из вас к вечеру должен принести мне карту. Сами нарисуете. Угольком на бересте, карандашом на бумаге — мне плевать. Главное — чтобы там было понятно: