Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

Три ведра. Это сейчас. А когда Есин поставит фонари на проспекте? А когда купцы захотят осветить свои лавки? А дворянские собрания? А театры?

Расход вырастет в десятки, а то и в сотни раз. Три ведра превратятся в триста. Потом в три тысячи.

Нефть. Нужно больше нефти.

Я посмотрел в сторону оврага, где Фома сейчас, наверное, матерился, ставя первые венцы тепляков.

Зимой мы не остановимся. Но возить…

Вездеходы. Два «Ерофеича». Мои железные кони. Они тянут, спору нет. Но ресурс у них не бесконечный.

Колеса. Мягкие, широкие колеса. Пневматики. Или хотя бы гусматики — с набивкой из этой пружинящей массы.

Если сделать большую телегу… платформу. Поставить ее на такие «дутики». Прицепить к «Ерофеичу»…

Один тягач потащит не десять бочек на себе, а тридцать на прицепе. Нагрузка на грунт меньше, ход мягче, скорость выше.

Одна мысль цеплялась за другую, как шестеренки в редукторе. Чтобы сделать колеса, нужна резина. Чтобы была резина, нужна сера. Чтобы была сера…

— Андрей?

Я обернулся. На крыльце конторы стояла Аня. В руке у неё был лист бумаги.

— Ты чего здесь мерзнешь?

— Думаю. О колесах.

— Опять? — она улыбнулась, но глаза остались серьезными. — Заходи, посмотришь сводку.

В конторе было тепло. Лампа на моем столе горела ровно и уютно. Аня положила передо мной таблицу, расчерченную её аккуратным почерком.

— Смотри. Добыча нефти растет, Фома нашел еще два выхода. Но перегонка… Мы уперлись в потолок. Куб работает на пределе.

Я пробежал глазами цифры. Керосин, солярка и мазут. Баланс пока положительный, но запас таял. Мы жгли керосин сами, Архип экспериментировал с горелками, мазут уходил на смазку.

— К осени, когда Степан покажет Есину лампы, он затребует их сотнями, если не тысячами. Нам нужно сто бочек, минимум, — сказал я, постукивая пальцем по столешнице. — Сто бочек чистого, прозрачного, как слеза, керосина. Чтобы я мог открыть склад и сказать: «Берите, господа. Хватит всем». Если мы придем с пустыми руками и только обещаниями — нас засмеют.

— Значит, нужно ускоряться, — констатировала Аня. — Архип один не справляется. Он и кузнец у нас и механик. А теперь еще и технолог. Ему нужен помощник. Толковый. Не подай-принеси, а такой, чтоб за температурой следил и фракции не перепутал.

— Найду, — кивнул я. — Среди учеников посмотрю. Там есть башковитые ребята.

Я сидел на стуле, глядя на пламя лампы. Внутри стеклянной колбы плясал язычок огня — маленький и жадный. Он пожирал керосин, превращая черную кровь земли в свет цивилизации.

И этот свет требовал жертв. Сера. Все упиралось в серу. Без неё колеса останутся мечтой, мазут — отходом, а телеги так и будут вязнуть в грязи, ломая оси.

— Сера… — пробормотал я. — Где же носит этот обоз?

* * *

Обоз пришел когда жара стояла такая, что даже комары ленились кусать, предпочитая прятаться в тени лопухов. Телеги скрипели на сухой дороге, поднимая клубы пыли, но для меня этот скрип звучал как музыка. Степан не подвел. Нижегородский купец, с которым он договаривался и имя которого я даже не запомнил, оказался человеком слова.

Я вышел встречать их за ворота, не дожидаясь, пока они вкатятся на двор. Пять подвод, накрытых рогожей. Лошади потные, возницы злые от зноя. Но груз…

— Принимайте, сказано господину Воронову доставить! — гаркнул старший обозник, спрыгивая с передка и вытирая потное лицо рукавом. — Довезли вашу «радость». Ну и дух от неё, прости Господи! Всю дорогу чихали, аж кони шарахались.

Я подошел к первой телеге. Откинул край рогожи.

Мешки. Грубые, холщовые мешки, перевязанные пеньковой веревкой. Но запах… Этот специфический и резкий, чуть удушливый запах серы ударил в нос, перебивая ароматы хвои и конского пота. Для кого-то — вонь преисподней. Для меня — запах победы над физикой.

— Разгружать куда? — спросил обозник.

— Стоять! — рявкнул я так, что он аж присел. — Никто ничего не трогает. Сам проверю.

Я не доверял никому. Слишком высока была ставка. Если купец решил схитрить и подсунул мне серный колчедан вместо чистой серы, или смешал её с дорожной пылью для веса — вся наша вулканизация пойдет коту под хвост.

Достал нож, вспорол бок ближайшего мешка.

На ладонь высыпались желтые, как яичный желток, комки. Я растер пальцами. Сухая, хрустящая пыль. Понюхал. Чистая. Лизнул кончиком языка — вяжущий, чуть кисловатый вкус. Ни песка на зубах, ни глинистой вязкости.

Перешел к следующему мешку. Потом к третьему. Я лазил по телегам, как одержимый таможенник, вспарывая мешки в случайном порядке, запуская руки в желтое крошево по локоть.

Сзади подошел Архип. Кузнец стоял, зажав нос двумя пальцами, и смотрел на меня с суеверным ужасом.

— Андрей Петрович, вы бы поостереглись, — прогудел он в нос. — Оно ж бесовщиной несет за версту. Чисто чертова приправа. Не ровен час, нечистого приманим.

— Нечистый, Архип, боится не серы, а грамотных инженеров, — ответил я, спрыгивая с телеги и отряхивая желтую пыль с ладоней. — Это не бесовщина. Это мост. Мост между нашей «кашей» из мазута и настоящей резиной.

Я повернулся к обозникам.

— Разгружай! Аккуратно, не просыпьте. Особенно те, что ножом вспорол. В каменный сарай, к кубу. И чтоб ни искры рядом!

Пока мешки таскали, я собрал свой «ученый совет». Раевский с блокнотом, Мирон Черепанов, Архип (который всё ещё крестился на каждый мешок) и наш мастер Матвей.

— Значит так, господа, — начал я, беря кусок угля и подходя к стене кузницы, где у нас была импровизированная доска. — Слушаем внимательно. То, что мы делали раньше — баловство. Мы лепили куличики из грязи. Они держат форму, пока холодно, но на жаре потекут, а под нагрузкой «поползут».

Я нарисовал на доске длинные волнистые линии.

— Представьте, что это то, что внутри у нашего мазута и смол. Длинные нити. Они лежат рядом, как спагетти в миске. Пока не трогаешь — лежат. Надавишь — они скользят друг по другу. В этом проблема. Нет жесткости. Нет памяти формы.

Архип нахмурился, пытаясь представить спагетти, которых он в жизни не видел, но промолчал.

— А теперь в игру вступает сера, — я взял желтый мелок (нашелся и такой у Тихона Савельевича). — При нагреве она плавится. Сера становится активной. И они, как маленькие крючки, цепляют эти длинные нити между собой.

Я начал чертить поперечные черточки