Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

— Ширину какую берем? — деловито спросил Архип, примеряясь. — В ладонь?

— Больше, Архип. Бери две ладони. И в диаметре чтоб не меньше аршина вышло.

Кузнец присвистнул, почесав бороду.

— Аршин? Да куда ж такую махину? Это ж не колесо будет, а жернов мельничный. Лошадь надорвется.

— Не надорвется. Зато в грязь не провалится. Нам нужно давление на грунт снизить, понимаешь? Чтоб телега не резала колею, а плыла по ней.

Работа закипела. Ясень парили в длинном коробе, гнули на стапеле, стягивали струбцинами. Дерево скрипело и сопротивлялось, но поддавалось, принимая нужную нам форму идеального круга.

Когда деревянная основа была готова, широкая и гладкая, пришло время самой грязной части марлезонского балета.

— Тащи веревку! — скомандовал я.

Матвей подволок бухту пенькового каната. Рядом уже булькал котел с мазутом — тем самым, жидким, еще не загущенным «тестом».

— Макаем и мотаем, — объяснил я технологию. — Это наш грунт. Адгезия. Если на голое дерево «резину» лепить — отвалится на первом камне. А пропитанная пенька вцепится намертво.

Вонь стояла знатная. Горячий мазут пах шпалами и тяжелой работой. Мы мотали веревку виток к витку, с натягом, так что она вдавливалась в дерево. Черная, маслянистая спираль покрыла обод, превратив его в мохнатое чудовище.

— А теперь — главное блюдо, — я кивнул на второй чан, где томилась наша вулканизированная масса. — Надевайте рукавицы, братцы. Сейчас будем лепить пельмени. Только большие и черные.

Мы зачерпывали горячую, вязкую массу прямо руками в толстых кожаных верхонках. Она была тяжелой, податливой, как густая глина.

— Вдавливай! — командовал я, вминая кусок в веревочную основу. — Прогоняй воздух! Чтоб до скрипа! Масса должна войти в веревку, пропитать её и стать единым целым!

Это было похоже на гончарное ремесло в аду. Пот лил градом, мазут летел брызгами, но мы не останавливались. Первый слой лег ровно, закрыв пеньку.

— Армирование! — крикнул я.

Раевский, отложив перо, подавал нарезанные полоски той же пеньки. Мы вплавляли их в горячий слой, укладывая крест-накрест. Это были жилы нашего колеса. Они не дадут резине расползтись, когда телега налетит на острый валун.

— Второй слой! — я уже охрип от напряжения. — Жирнее клади! Сюда сажи побольше сыпали, этот слой на износ работать будет!

Мы наращивали «мясо». Сантиметр за сантиметром. Четыре сантиметра на боковинах. Пять — на рабочей поверхности, на протекторе.

Когда мы закончил, посреди кузницы стояло нечто странное. Черное, бугристое, еще дымящееся теплом колесо. Оно выглядело грубо, даже устрашающе, но в этой грубости чувствовалась звериная мощь.

— Теперь в печь, — выдохнул я, стягивая черную от мазута рукавицу.

Яму мы вырыли заранее, за кузницей. На дне тлели угли — ровным, жарким ковром.

Мы опустили колесо на специальные подставки, чтобы не касалось углей напрямую. Сверху накрыли железным листом, присыпали землей, оставив продухи.

— Часы, Саша! — рявкнул я Раевскому. — Засекай. Шесть часов. Ни минутой меньше.

Началась самая нервная часть. Я ходил вокруг ямы, как наседка вокруг яйца. Щупал землю ладонью. Нюхал воздух. Если пахнет горелым — значит, перегрели, резина горит. Если холодно — процесс не идет.

Каждые полчаса я подходил к продуху с ковшиком воды. Плескал на угли. Из ямы вырывался клуб белого пара, сбивая лишний жар и выравнивая температуру.

— Колдуешь, Андрей Петрович? — спросил подошедший Архип.

— Технологию соблюдаю, — буркнул я, вытирая пот со лба. — Внутри сейчас химия происходит. Сера сшивает мазут. Если ошибемся — получим либо камень, либо сопли.

Шесть часов тянулись вечность. Солнце уже начало клониться к закату, когда я скомандовал:

— Туши! Заваливай землей наглухо!

Мы засыпали яму полностью, превратив её в термос. Теперь колесо должно было «доходить», остывать медленно, чтобы не пошли внутренние трещины.

— До завтра не трогать, — предупредил я всех. — Кто полезет раньше времени — лично уши оторву.

Следующие сутки я провел как на иголках. Занимался делами, проверял шлюзы, ругался с Семёном из-за поставок леса, но мыслями был там, в яме за кузницей.

Утром второго дня мы собрались на «раскопки».

Землю отгребали молча и немного торжественно. Когда показался черный бок, Архип перекрестился.

Мы вытащили колесо на свет божий. Остывшее, оно стало матовым, темно-серым, как грозовая туча. Пахло от него конечно крепко — серой и гарью.

Я провел рукой по протектору. Гладкий и плотный материал. Ни трещин, ни пузырей.

— Ну-ка, — я нажал большим пальцем на центр шины. Изо всех сил.

Черная плоть слегка подалась. Вдавилась почти на сантиметр, туго и неохотно. Я убрал палец. Вмятина исчезла мгновенно, поверхность выровнялась.

— Играет! — воскликнул Мирон.

Я толкнул колесо. Оно покатилось по утоптанному двору.

Обычно деревянное колесо с железной шиной грохочет по камням, как ведро с гайками. Лязгает и подпрыгивает на каждом камешке.

Это колесо катилось молча.

Оно шуршало. Глухо и мягко. Наехав на валявшийся черепок, оно просто проглотило его, обтекло и покатилось дальше, даже не подпрыгнув.

Мы стояли и смотрели на это чудо. Тишина. Никакого лязга.

Мирон догнал колесо, остановил его рукой, погладил черный бок.

— Андрей Петрович… — голос у механика дрогнул. — Это ж… совсем другая езда будет. Мягкая. И ось бить не будет, и груз целый доедет.

Я смотрел на наше творение и чувствовал, как внутри разжимается пружина напряжения. Получилось. Криво, косо и кустарно — но получилось.

— Ещё три таких, — сказал я, поворачиваясь к своей команде. — Ещё три, мужики. И мы меняем правила игры. К черту распутицу. Мы поедем там, где волки ходить боятся.

* * *

Август выдался жарким, сухим и пыльным. Тайга, еще недавно сочная и зеленая, теперь стояла уставшая, пожухлая, ожидая первых осенних дождей. «Ерофеич» полз по тракту в сторону Екатеринбурга, поднимая за собой шлейф пыли, который долго висел в неподвижном воздухе.

Мы ехали на вторую беседу.

Странное дело — я не боялся ни Демидова, ни бунтов, ни даже того, что котел рванет у меня под задницей. Но этот визит к старцу вызывал во мне иррациональное напряжение.

Всю дорогу в голове крутился вопрос, брошенный отцом Серафимом в прошлый раз: «А что для тебя смирение, Андрей?». Тогда я отшутился, съехал на общие фразы. Но старика так просто не проведешь. Ему нужен был ответ, и ответ честный.

Я дергал рычаги, объезжая глубокие колеи, и думал. Смирение. В моем, двадцать первом веке, это слово отдавало слабостью,