Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский

Бартоломью посмотрел на «Корону» в моих ладонях. Потом на меня. Потом задумчиво на Кромвеля, спящего на кровати. Его двуногого. Его подопечного. Он наблюдал за жизнью этого человека десятилетиями из стен Госпиталя.

— Оставьте это мне, юноша, — пробасил он. — В конце концов, это мой город. Мой госпиталь. И мой двуногий.

Он кивнул в сторону Кромвеля, лежащего на кровати.

Я хотел возразить. Открыл рот и… не мог найти, что сказать. Потому что бульдог был прав. «Корона» принадлежала Ордену, Орден принадлежал этому городу, и если кто-то в этой палате имел право утилизировать девятисотлетний артефакт британской короны, то не русский целитель и не бурундук в кедах.

— Бартоломью, — я заговорил, и голос был хриплым, потому что горло стянуло от боли, — если ты поглотишь энергию такой мощности, проекция не выдержит. Тебя разорвёт.

— Меня, молодой человек, уже разрывало. В тысяча шестьсот шестьдесят шестом, когда Великий пожар добрался до стен Госпиталя и я удерживал периметр двое суток. Мне тогда понадобилось полвека на восстановление, — он чуть наклонил голову, и пенсне блеснуло в тусклом свете уцелевших ламп. — Полагаю, на этот раз обойдусь меньшим сроком. Я достаточно стар, чтобы позволить себе длинный отпуск.

— Двуногий, — тихо сказал Фырк. — Пусти его. У нас нет времени.

Он был прав. Жар добрался до плеч. Пальцы я уже не чувствовал.

— Делайте, — сказал я.

Бартоломью разинул пасть.

Зрелище было из тех, что потом долго снятся в кошмарах. Бульдожья челюсть раскрылась шире, чем позволяла анатомия и гораздо шире, чем позволяла физика. Она продолжала раскрываться, пока призрачная пасть не превратилась в чёрную воронку с голубоватым свечением по краям.

Я видел это. Артур и Ордынская видели пустую комнату и меня, стоящего с вытянутыми руками и разговаривающего с воздухом.

Воронка втянула «Корону» из моих ладоней одним коротким, мощным рывком. Как пылесос схватывал комок пыли. Золотой сгусток влетел в пасть Бартоломью и исчез.

Секунду ничего не происходило.

Потом бульдог вспыхнул.

Золотой свет ударил изнутри. Ослепительный, резкий, такой яркий, что я зажмурился. Контур Бартоломью исказился, поплыл, раздулся, как воздушный шар, и… лопнул.

Хлопок. Громкий, физический, как от лопнувшего баллона. Перепад давления ударил по ушам, и Артур за моей спиной охнул, схватившись за голову. С тумбочки слетела коробка с перчатками. Простыня на кровати Кромвеля взметнулась, как от порыва ветра.

И всё.

Бартоломью исчез. На том месте, где он стоял, остался только слабый запах озона и едва уловимое золотистое свечение, угасающее, как послеобраз от вспышки.

— Что это было⁈ — Артур вжался в стену, прижимая ладони к ушам. Глаза у него были круглые, белые по краям. Он не видел Бартоломью, не видел «Корону», не видел, как воронка заглатывает золотой сгусток. Для него только что в закрытом помещении раздался необъяснимый хлопок — лампы лопнули, монитор треснул. Похоже на взрыв. Совершенно непонятно, чего именно.

Ордынская сидела на полу у кровати — видимо, ноги подкосились от перепада давления. Она молча переводила взгляд с меня на пустое место, где стоял бульдог, и обратно. Лена не видела Бартоломью, но она видела, как я стоял с вытянутыми руками, разговаривая с кем-то, и она достаточно поработала рядом с Фырком, чтобы не задавать глупых вопросов. Потом посмотрела на свои руки, перепачканные засохшей кровью из носа, и тихо, устало буркнула какое-то девичье ругательство.

Я стоял с пустыми руками. Ладони больше не жгло. Вместо жара — странная, звенящая пустота, как после того, как выпускаешь из рук что-то очень тяжёлое и горячее.

Ноги подкосились.

Я не упал. Успел ухватиться за спинку стула и опуститься на сиденье более-менее контролируемо. Руки тряслись. Перед глазами плыло. Я тяжело дышал, уставившись в потолок с пятнами сырости, и первая связная мысль, пробившаяся сквозь адреналиновую вату, была:

— Он пожертвовал собой, — сказал я. — Девятисотлетний дух-хранитель, переживший чуму, Великий пожар и обе мировые войны, только что уничтожил себя, чтобы спасти своего подопечного.

— Ой, да не паникуй, двуногий.

Фырк уже вернулся в астральную форму и сидел на подлокотнике стула, деловито вылизывая лапу. Голос спокойный, будничный, словно ничего особенного не произошло.

— Он же сам сказал, что прислал сюда проекцию. Проекцию разорвало от перегруза, а сам старый пёс сейчас небось дрыхнет у себя в камине в Госпитале. — Фырк почесал за ухом задней лапой. — Ему просто понадобится пара десятков лет на восстановление резерва. Для девятисотлетнего бульдога — это как нам с тобой отоспаться после дежурства.

Я выдохнул. Медленно, через стиснутые зубы. Адреналин уходил, и на его место приползала усталость. Тяжёлая, свинцовая, как после двенадцатичасовой операции. Мышцы гудели, виски ломило, и руки до сих пор подрагивали, хотя я изо всех сил старался этого не показывать.

Я посмотрел на свои ладони. Покрасневшие, припухшие, с мелкой сыпью на подушечках пальцев — термический ожог энергетических каналов. Не критично. Поболит пару дней, потом пройдёт. Могло быть хуже. Секунд десять назад могло быть намного хуже.

— Спасибо, старый пёс, — сказал я тихо, обращаясь к пустому месту на линолеуме, где минуту назад стоял бульдог в пенсне.

— Он не слышит, двуногий, — Фырк перестал вылизываться и посмотрел на меня серьёзно. — Проекция разрушена. Но когда он очнётся у себя в Госпитале — я думаю, он будет знать, что ты сказал. Они всегда знают.

— Лекарь.

Голос с кровати. Хриплый, слабый, но властный. Я повернул голову.

Кромвель лежал на подушках с открытыми глазами. Мониторы показывали стабильную картину — пульс шестьдесят восемь, давление сто двадцать на семьдесят пять, сатурация девяносто шесть.

Боль ушла.

Я видел это по его лицу: складка между бровями, не разжимавшаяся с момента пробуждения, наконец разгладилась. Черты расслабились, дыхание стало ровным, и впервые за всё время нашего знакомства он выглядел не как умирающий старик, а просто как старик. Усталый, измотанный, но живой.

— Что это было? — спросил он. — Куда делся Бартоломью? Я требую ответов.

Требует. Конечно, требует.

Лорд Кромвель не просит, не спрашивает, не интересуется — он требует. Даже лёжа на больничной койке в подвале, с сатурацией на нижней границе нормы и кислородной маской на подбородке.

Я вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Посмотрел на него. Потом на Ордынскую — она привалилась к стене, бледная до синевы, с засохшей кровью под носом, и глаза у неё закрывались сами. Потом на Артура — тот стоял, вцепившись в стойку капельницы, и руки у него ходили ходуном.

— Милорд, — сказал я, — в вашей голове больше нет паразита. Вы живы. А я ни о чём не буду