Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский

говорить, пока не отдохну. Ордынская сейчас упадёт в обморок. Ваш доктор поседел массово. Мне нужны восемь часов сна и литр кофе, и тогда — пожалуйста, я отвечу на любой вопрос. Но не раньше.

Кромвель посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Привык, что его требования исполняются немедленно. Привык, что люди вскакивают, бегут, рапортуют. А тут — небритый русский в мятой одежде, еле сидящий на стуле, спокойно говорит ему «нет».

Он хмыкнул. Коротко и сухо. И закрыл глаза.

— Завтра, лекарь, — сказал он. — Завтра я получу свои ответы.

Это было не «хорошо», не «ладно», не «как скажете». Это было — «я согласен подождать, но не надейтесь, что я забуду». Чистый Кромвель, что поделать…

Чилтон появился через пять минут.

Дверь палаты открылась бесшумно, и в проёме возник силуэт — из тех, при виде кого хочется встать по стойке смирно. Не от страха, а скорее от ощущения, что в комнату вошёл человек с полным контролем над ситуацией. Даже когда ничего под контролем нет.

Он обвёл палату взглядом. Медленно, методично, как обводит место происшествия следователь: лопнувшие лампы, стеклянное крошево на полу, треснувший кардиомонитор, лужа крови у кровати (Ленина, не пациента), спящий Кромвель, полумёртвая от усталости Ордынская, трясущийся Артур и я — на стуле, с закрытыми глазами и пульсом, наверное, под сотню.

Чилтон не спросил, что произошло. Он посмотрел на живого Кромвеля. Посмотрел на мониторы. Коротко кивнул — сам себе, принимая ситуацию как данность.

— Идёмте, — сказал он. — Я подготовил комнату.

Вот за это я уважал оперативников Канцелярии. Они не задавали лишних вопросов в момент, когда вопросы не нужны. Всё потом. Сначала — дело.

Чилтон посмотрел на Ордынскую. Потом на Артура. Оценил состояние обоих за секунду — профессиональная деформация менталиста, привыкшего считывать людей быстрее, чем те успевают открыть рот.

Подошёл к Ордынской, подал руку. Она приняла её молча, поднялась с пола, покачнулась. Чилтон, коротко, без суеты, придержал её за локоть и повёл к двери.

Артур шёл сам. Неровно, держась рукой за стену, как после общего наркоза. Я шёл последним. Оглянулся на Кромвеля. Старик уже спал, ровно и глубоко, впервые за две недели без артефакта, жрущего его мозг.

Мониторы пикали стабильно. Два человека из команды Чилтона встали у двери палаты — охрана. Молча, незаметно, как тени.

Комната отдыха оказалась через коридор. Маленькая, тесная, с двумя продавленными диванами, креслом и столиком. Электрический чайник, три кружки, сложенные одеяла на диване. В углу тускло горела настольная лампа. Пахло сыростью и хлоркой — стандартный запах больничных подсобок по всему миру. Лондон или Муром, без разницы: комнаты клиник везде пахнут одинаково.

Ордынская дошла до ближайшего дивана на автопилоте. Не разуваясь, не снимая халата с засохшими пятнами крови, она легла, подтянула колени к груди и свернулась калачиком. Через десять секунд её дыхание стало ровным и глубоким. Уснула. Как выключили.

Артур сел на второй диван, уронил голову на руки и замер. Не спал — просто сидел, уставившись в пол, переваривая прошедший час. Мне было его жалко. Парню тридцать один, он ассистент в престижном госпитале, а за последние сутки он помог похитить лорда-пэра, обманул собственное начальство, участвовал в нелегальной магической операции. Насыщенный день. И ему за все это придется еще и отвечать.

Я упал в кресло. Откинул голову, закрыл глаза и начал растирать виски. В голове гудело, как в трансформаторной будке. Фырк свернулся у меня на коленях тёплым рыжим клубком и притих — даже он, неугомонный болтун, выдохся.

Тишина. Блаженная, оглушительная тишина после часа криков, писков монитора и воя тахикардии. Я почти задремал, когда…

Артефакт связи в кармане Чилтона завибрировал.

Я знал, кто это, ещё до того, как достал он тёплый диск из кармана. В такое время нам мог звонить только один человек.

— Слушаю, — сказал я, когда Чилтон активировал артефакт и протянул его мне.

Голос Серебряного возник в воздухе над диском — негромкий, ровный, идеально модулированный.

— Илья Григорьевич. Доложите.

— Миссия выполнена, — я говорил коротко, сухо, как на утреннем рапорте. Сил на красноречие не осталось. — «Корона» удалена. Пациент стабилен, в сознании. Когнитивный статус удовлетворительный. Побочные эффекты минимальны. Ордынская и Пендлтон целы. Мы готовы возвращаться.

Пауза. Короткая, но ёмкая. Я услышал в этой паузе то, чего не хотел слышать. За месяцы работы с Серебряным я научился читать его паузы лучше, чем его слова. Длинная пауза — обдумывает. Короткая — уже обдумал и готовит удар. Эта была короткой.

— Отличная работа, Илья Григорьевич. Я не сомневался.

Вот оно. Когда Серебряный хвалит, жди подвоха. Похвала у него не была наградой, а скорее анестезия перед болезненной процедурой.

— Благодарю, — сказал я ровно. — Борт в Шереметьево завтра в…

— С возвращением есть проблемы.

Я замолчал. Фырк на моих коленях поднял голову.

— Вам придётся задержаться в Лондоне, — продолжил Серебряный. Голос чуть холоднее, чуть расчётливее. Рабочий режим. — Игра только началась.

— Игнатий, — я произнёс это медленно, контролируя каждый звук, потому что если бы не контролировал, то сказал бы нечто, несовместимое с субординацией, — моя команда на пределе. Ордынская отработала биокинезом на износ, у неё было носовое кровотечение от перенапряжения. Пендлтон — вообще под угрозой увольнения, у него шок. У меня Искровый резерв на нуле и ожоги энергетических каналов. Нам нужно домой. В Муроме без меня…

— В Муроме без вас справляются, — перебил Серебряный мягко. Мягкость была хуже жёсткости: когда он говорил мягко, спорить было бесполезно. — Шаповалов и Зиновьева держат ситуацию. У вас будет время восстановиться. Два-три дня. Подробности утром, лицом к лицу. Чилтон введёт вас в курс.

— Это приказ? — спросил я.

— Это рекомендация, — ответил Серебряный. — С очень убедительными аргументами. Я изложу их завтра. Отдыхайте, Илья Григорьевич. Вы заслужили.

Диск погас. Я сунул его обратно в руки Чилтона.

— Ублюдок, — сказал Фырк тихо, задумчиво, без особой злости. Скорее констатируя факт.

Я был с ним полностью согласен.

* * *

Муром. Диагностический центр.

Барон и его сын орали друг на друга уже пятнадцать минут.

Семён стоял в коридоре вместе с Тарасовым, Зиновьевой и Коровиным, и смотрел на это через звуконепроницаемое стекло переговорной. Звука не было. Только картинка, и картинка говорила сама за себя.

Штальберг-старший стоял у дальней стены, прямой, побагровевший, с вздувшейся веной на виске. Рот открывался и закрывался ритмично, как у рыбы на берегу. Только рыба обычно не тычет пальцем в собеседника с такой яростью.

Альберт напротив: худой, бледный, взъерошенный, он метался по комнате как зверь в клетке и жестикулировал так, будто пытался