Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

ручки, глядя, как за стеклом передней панели движется флажок, переползая с одного деления на другое, с Варшавы на Будапешт, потом на Дрезден, Марсель… Я не понимала ни слова из того, что говорилось, но это было так интересно! Все эти писки, бульканья, трески в динамике, а потом вдруг чистый и ясный голос диктора, вещающий на непонятном языке. А то еще внезапно среди помех прорезалась морзянка, и я представляла себе корабли далеко в море, сурового капитана с обязательной трубкой в зубах и рядом радиста в наушниках, который, согнувшись за небольшим столиком, выстукивает ключом точки и тире. Вот я и не утерпела. Пользуясь тем, что все девчонки были заняты каждый своим делом и на меня особого внимания не обращали, я потихоньку доползла до общей палатки, где в большом тамбуре стоял кубик рации.

Все надписи были сделаны по-английски. Большинство были понятны, особенно тумблер с табличкой ON/OFF. А непонятные слова нашлись в карманном словарике, который с недавних пор у меня всегда с собой. Устроившись поудобнее, насколько это было возможно, я осторожно прикоснулась к передней панели и тут же отдернула руку. Чего испугалась, спрашивается? А хрен его знает. Только все равно мною овладела какая-то непонятная робость. Я посидела с минутку, потом опять насмелилась и с замиранием сердца щелкнула переключателем. Где-то внутри рации что-то тихонько загудело, засвистело, загорелись шкалы и лампочки, а меня внезапно охватил бешеный восторг, словно я опять сопливая девчонка перед дедовым приемником.

Я натянула на голову лежавшие поверх рации наушники, убедилась, что переключатель режима стоит в положение «прием» и начала осторожно крутить настройку волны. Где-то рядом была кнопка «AUTO», для автоматического поиска станций, но мне хотелось именно тех, детских ощущений. И тут меня ждало жестокое разочарование: в эфире было пусто. Совсем. Редкие легкие трески атмосферных разрядов не в счет. Я зачем-то обиделась непонятно на кого и со все угасающим энтузиазмом почти механически крутила верньер, переключала диапазоны частот... Уже была готова бросить это гнилое занятие, но тут в наушниках раздался сильный треск и вместе с ним монотонный мужской голос, перебиваемый помехами:

- Attention! Attention! My name is…

В первую секунду я офигела. А во вторую схватила блокнот и принялась записывать в него услышанное, насколько могла. Ну да, говорить и слушать я худо-бедно научилась, а вот с письменностью был полный швах. Вот и строчила русскими буквами по принципу «как слышится, так и пишется». Поняла услышанное через пень-колоду, но сумела разобрать главное: где-то тут, на островах, есть мужик по имени Пьер Дюбуа, по национальности француз. Он на острове один, нашел рацию и сигналит всем, кто его сможет услышать. И два раза в день в определенное время по полчаса ждет на этой же волне ответа. Нет, я понимала, что мы на этих островах не одни. Например, бандиты очень наглядно это продемонстрировали. Но это было как-то… словно в тени. Где-то там, далеко, что-то может происходить, а тут у меня есть мой остров, есть доверившиеся мне люди, откуда-то из тумана приходят бандиты, мы их бьем, более или менее успешно – и все. А сейчас… сейчас я как-то вдруг осознала, что этих островов, вроде моего, может быть много. Десятки, сотни, может быть, даже тыщи. И везде, на каждом могут жить люди. Нам вот повезло, собралось вместе аж одиннадцать человек, а где-то сидит этот Пьер, и ему не с кем поговорить, он только может раз за разом повторять в микрофон одни и те же слова в надежде, что кто-то его услышит и придет. Вот, например, Снегурка. Как она сказала? Это хуже смерти? А сколько она просидела в той пещере? Если она попала одновременно со мной, то примерно три недели. И за все это время не было рядом никого. Ни помочь, ни поддержать, ни даже словом не перекинуться. Жуть! Вон, Лерка за пару часов чуть не рехнулась, когда ногу подвернула. А тут...

Я еще секунду порефлексировала, а потом потянулась к рации и твердой рукой выключила питание. Прежде, чем отвечать, надо как следует подумать.

Глава 21

Я лежу в палатке, у меня депрессия. Нога болит, настроение поганое. Снаружи льет как из ведра. Ветер такой, что палатку нашу нещадно мотает. А мы четверо – я, Лерка, Дзетта и Сара, прижимаем своими тушками донце палатки, чтобы ветром не унесло. И это еще здесь, посреди леса. Все ж таки, деревья хоть сколько-то от ветра прикрывают. Борюсик и Фридрих на своей половине в сухое переодеваются. Как-то мы упустили этот момент, когда среди бела дня небо совершенно неожиданно почернело в считанные минуты, рванул ветер, да порою такой, что с ног сбиваел. У меня еще не забылся тот ночной дождик, да и Борюсик на это памятливый оказался. Остальные тоже не дураки, мигом просекли, что дело неладно. Пока я отползала в палатку, они вовсю шустрили: убирали внутрь все вещи, тушили костер, растягивали (и почему раньше-то не сделали?) штормовые оттяжки на тенте. Фридрих – тот вспомнил из своей скаутской юности, что палатки непременно нужно окапывать, чтобы не заливало. А лопаты-то у нас не оказалось. Та трофейная, что была, ушла в поход вместе с катером. В общем, проблема. Но эти двое – Фридрих с Борюсиком - уперлись и ножами прорыли канавку вокруг всего нашего немаленького дома. Заканчивали когда уже вовсю ливануло, но не отступились. Сделали дело и двумя мокрыми сусликами заскочили в тамбур. Стоят, дрожат, с них ручьем течет. Ни одной сухой нитки. Промокло у них все, вплоть до резинок от трусов. Девочки тактично отвернулись, пока они прямо в тамбуре скидывали с себя шмот, вытирались и голышом сигали в свой закут. Хорошо еще – тепло здесь, на островах, так что простудиться шансов мало.

Нет, мужики наши молодцы – слов нет. Дзетта, вон, сидит вся гордая своим caro. А я лежу и ругаюсь про себя: что, трудно было раньше растяжки хорошенько закрепить? Или ту же канавку заранее прорыть? Вон как по ней сейчас течет. Сто пудов, шла бы сейчас вся эта вода через палатку, а мы бы изображали тут лебедушек. Почему, спросите, лебедушек? Да потому, что у них вечно задница мокрая. А ведь это я должна была обо всем подумать, да людей направить. А вместо этого… Ладно еще сейчас: валяюсь тут с дыркой в ноге. А когда целенькой была – что же не позаботилась?