"Фантастика 2026-132". Компиляция. Книги 1-21 - Сергей Анатольевич Панченко

глядя, куда ступает. Может что-то произнести. Или бросить несколько слов в телефонную трубку, прежде чем достать из кобуры пистолет и вставить его себе в рот. Эти люди уже мертвы. Страх уже убил их, оставив лишь былое подобие живого тела.

Но есть и другой страх, страх горячий, кипящий в крови, который наполняет голову звенящими костями мыслей и бросает на опасность. На верную смерть. Еще один цвет в бесконечной палитре, тоже знакомый Дирку. Такой страх приходит тогда, когда отчаянье превышает точку кипения и вырывается наружу. Когда человеку кажется, что он уже мертв, и он вкладывает свои последние силы в безнадежный удар, устремляясь туда, где страшнее всего. Он чувствует взгляд Госпожи Смерти, ощущает ее гнилостное дыхание, и особенный страх заставляет его броситься ей прямо в пасть. Словно в попытке напугать саму смерть, устремившись на нее. Прыгнуть с головой в пышущее жаром горнило. Швырнуть собственное тело как жертвоприношение, словно чтобы заслужить если не страх, так уважение Госпожи, которая может сжалиться и сохранить жизнь. Такие люди часто встречаются в окопах. До смерти перепуганные, они вдруг хватают оружие и устремляются вперед в безрассудной атаке. Но ведет их не ярость и не расчет, а страх, поедающий их изнутри.

Траншея была достаточно широка, чтобы по ней могли передвигаться трое человек плечом к плечу. Но французы были слишком напуганы, чтобы оценивать эффективность построения. Может быть, они видели одного лишь Дирка и не слышали криков за его спиной, возвещающих о том, что «Веселые Висельники» уже принесли первые жертвы своей Госпоже, и не собираются останавливаться. И Дирк, опутанный переплетениями свисающей с него колючей проволоки, с оскаленной стальной маской вместо лица, казался им олицетворением всего самого отвратительного, стальным чудовищем, вторгшимся в их траншею. Двое французов бежали впереди, третий немного поодаль. Кажется, они что-то кричали – из-за царящего вокруг грохота и гула снарядов, перемалывающих землю, Дирк видел лишь их рты, беззвучно открывающиеся и закрывающиеся.

Эти пуалю оказались умнее своих предшественников. Страх сожрал их сердца уже после того, как они сообразили, что противник каким-то образом под шквальным пулеметным огнем умудрился прорваться в передовые траншеи, оттого они готовились к ближнему бою. Тот, что слева, держал в руке отомкнутый винтовочный штык. На взгляд Дирка, это было не лучшее оружие для рукопашной. Длинное узкое лезвие можно всадить в живот или грудь, и оно без труда пробьет противника насквозь, как игла куклу из воска. Но чтобы вытащить оружие из тела надо приложить значительное усилие, упершись тому в грудь ногой. В течение этого времени обладатель штыка остается безоружным, за что часто расплачивается головой. Иногда в буквальном смысле. У второго был в руках револьвер. Оружие третьего Дирк не успел рассмотреть – он собирался сперва убить первых двух.

Француз вскинул револьвер и Дирк рефлекторно пригнул голову. Мягкая и легкая пистолетная пуля не представляла для него серьезной опасности, но если бы она попала в глазницу, ее свинцовые фрагменты могли бы угодить в глаз, или даже прошить голову насквозь. Такие случаи хоть и редко, но случались. Именно поэтому некоторые штурмовые роты вроде «Воющих Мертвецов» или «Грохочущих Костей» использовали шлемы с укрепленными сеткой глазницами. «Висельники» предпочитали мириться с незначительной опасностью, не заслоняя дополнительной защитой и без того узкое поле зрения.

Француз успел выстрелить три раза. Рука у него дрожала, и даже с десяти шагов разброс был очень силен. Одна пуля ударила Дирка в шлем над левой бровью, другая в правый наплечник, третья в живот. Каждое попадание он ощущал легким толчком, неспособным даже нарушить его равновесия. Звук сплющившихся о броню пуль напоминал стук молоточка в мастерской часовщика. Туньк, туньк, тюньк. Вооруженный штыком француз бросился на Дирка под прикрытием огня, то ли полагая, что эти комариные укусы способны серьезно сковать мертвеца, то ли – это было более вероятно – просто устремился в слепую атаку при первой же возможности. Будь француз опытнее и хладнокровнее, он мог бы рассчитывать проскочить под поднятой рукой и ударить своим жалом в соединение доспехов, загнав острую сталь в щель между ними. Но он не был ни опытным, ни хладнокровным. Страх гнал его вперед с оружием в руках, и это оружие сейчас было бесполезней детской игрушки. Француз бросился прямо на него, занося свой штык, словно намеревался вогнать его прямо в стальной нагрудник.

Если он собирался принести свою жизнь в жертву Госпоже, Дирк мог лишь помочь ему в этом.

Он выставил перед собой пику, горизонтально зажатую в кулаке, перекрывая пехотинцу дорогу. И когда тот, врезавшись в неожиданное препятствие, взмахнул штыком, коротко без замаха ударил пуалю в лицо стволом ружья, которое удерживал в правой руке, точно простой дубинкой. Он не вкладывал в этот удар большой силы, да этого и не требовалось. Лицо француза треснуло, точно каленый орех в щипцах кондитера. Хрустнула сорванная челюсть, на мгновенье преобразовав гримасу на лице француза в какую-то жуткую перекошенную улыбку. Удар раздробил всю левую сторону его черепа, от лба до подбородка, превратив глазницу в наполненное удивлением и кровью озерцо в изломанных берегах костей. Но вряд ли этот глаз еще мог что-то видеть. Дирк укрылся безвольным телом, уже мертвым, хоть и стоящим на ногах, от четвертого выстрела и услышал сухой треск, с которым пуля вошла в чужую спину. Пустая предосторожность, рефлекс. Но именно привычки и рефлексы имеют наибольшую власть над человеком, Дирк это знал доподлинно. Умирающий безотчетно пытается втянуть в себя воздух, который ему уже не поможет, а живой мертвец неосознанно делает все возможное чтобы избежать смерти, хотя он и без того уже мертв.

Миром правят привычки. Даже если мир съеживается до размеров траншеи.

За то время, что понадобилось Дирку, чтобы преодолеть десять шагов, француз успел выпустить еще две пули. Смерть его товарища, чей череп превратился в подобие разобранной головоломки, кое-как соединенной в одно целое при помощи каски, наполнила его новым чувством. Страхом не опасности, но предчувствия смерти. Рука окостенела, и зажатый в ней револьвер прыгал из стороны в сторону, как ложка в руке эпилептика. Еще одна пуля ушла в землю в полутора метрах от Дирка, другая царапнула по касательной его бедро. Когда Дирк навис над французом, тот продолжал нажимать спусковой крючок, отчего курок бил по опустошенному барабану. Кажется, француз даже не понимал того, что надо перезарядить оружие. Взглянув в его глаза, полупрозрачные и пустые, Дирк понял, что этот человек вряд ли был способен понимать