Фантастика 2026-7 - Алекс Келин

чисто, видимо, дворник только что убрал падалицу. Газон засеян небрежно, трава растет кустами, а не ровным ковром, особенно по краям… Нужно это исправить.

Ты богатая знатная дама, ты можешь себе это позволить. Ты не пойдешь работать письмоводителем, чтобы выжить. Тебе вообще не нужно думать о доходах — о тебе уже позаботились.

Так почему вместо восхищения и благодарности ты еле сдерживаешься, чтобы не закричать?

К чему эти нарочито медленные движения? Боишься схватить яшмовый письменный прибор и швырнуть в окно — чтоб брызнуло осколками?

— Примите мои соболезнования, — негромко сказал Пьер совсем рядом. Элиза и не заметила, как он подошел.

— С-спасибо, — с трудом выговорила она, не оборачиваясь. — И за соболезнования, и за разъяснения. Отец позаботился обо мне, оставив круглой сиротой, дочерью преступника, зато с деньгами и женихом.

Голос Элизы зазвенел, и она выпалила прежде, чем поняла, что лучше бы промолчать:

— Теперь ваша очередь заботиться, так?!

— Так, — кивнул Пьер. — Почту за честь и буду счастлив этому.

Элиза не стала думать о том, сколько вежливой лжи в его словах.

Правда уже давно сказана: «Я не люблю вас, но это ничего не меняет».

* * *

— О дите Божием Петре и дите Божией Елизавете, ныне обручающихся друг-другу, и о спасении их Господу помолимся!

— Господи, помилуй!

Мощный, протяжный голос дьякона. Запах ладана, от которого чуть кружится голова. Рука в руке…

Невеста должна трепетать от радости, предвкушения счастливой семейной жизни, может быть, от страха неизвестности. Наверное. Подруги — пока у нее еще были подруги — что-то говорили об этом…

Элизе было все равно.

Красивая кукла в расшитом платье, преданная всеми, кого любила. Заложница чужой чести.

Отец спасал ее состояние ценой своей жизни — зачем? Неужели на самом деле думал, что так будет для лучше?

Она на секунду прикрыла глаза и представила, что нет ни свадьбы, ни богатого поместья, зато отец рядом.

Богоматерь грустно смотрела на Элизу с иконы.

Мужчины не спрашивают нас, когда идут на смерть за свои идеалы. Они уверены — так будет лучше для всех. Нам остается только подчиниться…

Элиза сморгнула слезу.

Прости, Дева. Ты мудрая, а я никак не могу смириться. Пришла ли отцу в голову мысль, хоть на секунду — как я буду жить? Что случится с барышней Луниной, когда его казнят? Думал ли ты о презрении? О косых взглядах? О том, что я стану прокаженной?

Вряд ли. Дело чести важнее девичьей судьбы.

Подружки… Бывшие подружки. Они пропали мгновенно, в тот самый день, когда было объявлено — господин Лунин совершил покушение на канцлера Империи.

Элиза опустила глаза, смотреть на Деву Марию было слишком тяжело. Теперь она видела только дрожащий огонек свечи в своей руке.

Руке с фамильным перстнем Луниных. Красное поле и клинок. Она настолько привыкла к нему, что давным-давно не замечала. Это последний фамильный перстень. И она — последняя. Второй такой же был на отрубленной руке отца.

Павла Лунина гнала вперед честь.

Холодным ударом в сердце, болью и страхом пришло понимание — кое-что ты все-таки унаследовала. То, что не стереть никакой гражданской казнью.

Долг и честь.

Она не принесет тебе счастья, как не принесла ни отцу, ни Пьеру, стоящему рядом с каменным лицом. Обещание о браке давала не ты, но тебе его исполнять. Свобода? Счастье? Что это такое?

Их придумали не для тебя, Елизавета Лунина.

Для тебя — долг и честь.

— Имеешь ли ты, Петр, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пребывать в законном браке с женою Елизаветой, которую видишь здесь перед собой?

— Имею, отче.

— Не обещал ли ты ранее иной жене?

— Не обещал, отче.

…Тебе кажется, или в его словах есть заминка? Крошечная, незаметная, едва различимая?

— Имеешь ли ты, Елизавета, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пребывать в законном браке с мужем Петром, которого видишь здесь перед собой?

— Имею, отче, — негромко, но твердо ответила Элиза. Это был бросок с обрыва, отказ от всего — ради долга. Ради семьи. Пусть и предавшей семьи, но это ничего не меняет. Честь. Остается только честь.

— Не обещала ли ты ранее иному мужу?

— Не обещала, отче. — Этот ответ прозвучал громче и тверже первого.

… Оказывается, у него очень нежные губы…

Когда они вышли из церкви и, по обычаю, раздали милостыню, Элиза — теперь уже госпожа Румянцева — взяла мужа под руку и едва слышно прошептала:

— Простите меня, Пьер. Простите за все. Я постараюсь быть вам хорошей женой.

— Хорошо, Элиза, — так же негромко ответил он, — и я постараюсь быть вам хорошим мужем.

Запах его парфюма уже не казался таким противным. Но она все равно решила завтра же отправиться в лавку, перенюхать все флаконы, предназначенные для мужчин, и подарить Пьеру что-нибудь более подходящее.

Свадебный обед вышел коротким и скомканным. На нем присутствовали только сестра Пьера Ангелина, которая почти все время молчала, и его дядюшка и бывший опекун Густав Дмитриевич. Старший Румянцев произнес пару тостов, посетовал, что родители Пьера не дожили до этого дня и не могут порадоваться за молодых, и откланялся. Ангелина злобно зыркнула на Элизу засобиралась вместе с ним.

Уже смеркалось, а дорога до Гетенхельма займет минимум часа полтора.

Пьер отправился их провожать. Элиза поднялась на балкон второго этажа. Она стояла у ограждения, увитого разросшимся плющом, и пыталась представить, что здесь теперь будет ее дом.

Трехэтажное каменное здание с изящными колоннами на фасаде, опоясанное балконом. Классический особняк в богатой усадьбе, у отца была пара таких же, пока…

Забудь. Не надо.

Лучше разглядывай парк.

Центральная аллея с фонтаном преобразилась по ее приказу. Слуги старательно вымели дорожку, посыпали свежим слоем крупного белого песка. Фонтан почистили, наладили подачу воды, и теперь через края мраморной чаши струился прозрачный водопад, играющий золотистыми отблесками в лучах заката.

Кусты подстрижены, но еще довольно неумело. В монастыре, где из дворянских дочек воспитывали рачительных хозяек таких вот усадеб, Элиза много узнала о парковой зелени. Ветки нужно обрезать регулярно, а не раз в год, формировать силуэт парка…

Ничего. Надо просто поговорить с садовником и навести порядок. Высадить клумбы, убрать кричащую пестроту флоксов, настурций и гладиолусов из палисадника — то, что уместно у дома ремесленника, не годится для дворянского поместья.

Подошла горничная, поклонилась и позвала наверх, в спальню. Элиза кивнула и жестом показала — иди, я скоро.

Новоиспеченная госпожа Румянцева хотела быть полезной. Заняться тем, что умеет, что пристало благородной даме ее положения.

Рыцари доблестью восстанавливают свое