Врач из будущего. Мир - Андрей Корнеев

Они двигались так почти час. От дерева к дереву. Лев терпеливо показывал, поправлял, иногда поддерживал за локоть. Он не хвалил через слово, но когда у Андрея получился первый по-настоящему скользящий шаг, он просто кивнул: «Вот. Теперь — запомни это ощущение. Это и есть правильная работа».

Они вышли на пригорок, откуда открывался вид на панораму «Ковчега». Гигантский комплекс дымил десятками труб, сквозь марево морозного воздуха светились сотни окон. Это был их город. Их крепость. Их мир.

Андрей, тяжело дыша от нагрузки, смотрел на это величие, потом на отца.

— Пап… — он начал, потом запнулся, подбирая слова. — А я тоже буду… директором? Как ты?

Вопрос повис в воздухе, звонкий и неловкий. Лев не ответил сразу. Он достал из кармана шинели пачку «Беломора», посмотрел на неё, сунул обратно. «Курю. Учу сына здоровому образу жизни, а сам травлю сосуды никотином. Гипокрит в генеральских погонах».

— Ты будешь тем, кем захочешь, — наконец сказал он, глядя на дым, стелющийся над корпусами. — Хоть токарем. Хоть поваром. Знаешь, что самое важное в «Ковчеге» после операционной и лекарств? Кухня. Столовая. Голодный человек не выздоровеет, уставший — совершит ошибку. Каждая профессия — это винтик в большом механизме. Сашка не оперирует, но он обеспечивает, чтобы в операционной было тепло, свет и стерильный инструмент. Мария Семёновна не ставит диагнозы, но она знает, где какая бумага лежит, и без неё весь административный блок встанет. Без любого винтика — механизм даёт сбой. И падает. Как ты на лыжах.

Он повернулся к сыну, присев так, чтобы их глаза были на одном уровне. Мороз щипал кожу.

— Но если захочешь быть врачом… или директором… — Лев сделал паузу, подбирая не пафосные, а нужные слова. — Смотри на меня, на дядю Сашку — он всё может организовать из ничего. На дядю Лёшу — он прошёл через такой ад, что нам и не снился, но не сломался. На маму — она, между нами, умнее всех нас, мужиков, вместе взятых. На деда Борю — он знает, как устроен этот мир, со всеми его подлостями и правилами. На бабушек — они этот мир держат, его сердце и совесть.

Он положил руку на плечо сына. Рука в толстой перчатке была тяжёлой, но не давящей.

— Мужчина, Андрюха, — это не тот, кто командует и орёт громче всех. Это тот, кто отвечает. За дело, которое делаешь. За семью. За тех, кто слабее и кто от тебя зависит. За винтики в своём механизме. Запомни это. Всю жизнь помни.

Андрей смотрел на него, широко раскрыв глаза. Он, возможно, не понял и трети. Но тон, серьёзность, само пространство этого разговора на морозном пригорке над городом-крепостью — это отложится. Это въестся глубже, чем любая лекция.

Лев выпрямился, кости похрустели.

— А теперь, адмирал, — он махнул рукой вниз, по длинному, нетронутому склону, — финальный штурм. Вниз. Самым быстрым коньком. Кто последний — тот… чистит лыжи!

Детский, звонкий смех разрезал морозную тишину. Андрей, забыв про осторожность, отчаянно замахал палками и понёсся вниз, оставляя за собой облако снежной пыли. Лев смотрел ему вслед, и на его лице, обветренном, усталом, появилось выражение, которого не видел почти никто: чистая, без примесей, отеческая нежность.

«Ответственность, — подумал он, глядя на убегающую вниз маленькую фигурку. — Сначала за него. Потом за Катю. Потом за команду. Теперь — за две тысячи триста душ в этих корпусах. Семья выросла. А семью, даже такую, огромную, бросать нельзя. Никогда».

Он оттолкнулся и поехал следом, длинными, мощными толчками, догоняя сына. Хруст снега под лыжами был чётким, ритмичным, как пульс. Пульс их общего, огромного дома.

22–26 января, поликлиническое отделение ВНКЦ.

Шум стоял такой, будто в просторных, залитых холодным январским светом коридорах поликлинического корпуса разгружали вагон с металлоломом. Но это был не металл. Это был гул двухсот с лишним голосов — бас профсоюзного активиста, перекрывавший визгливый спор двух лаборанток из бактериологии, ворчание пожилых учёных, смех молодых медсестёр и ровный, методичный голос диктора из репродуктора: «Граждане, соблюдайте очередь. Подходите к столу регистрации. Граждане…»

Лев стоял в дверях главного холла, прислонившись к косяку, и наблюдал. В руке — планшет с листами, где было расписано всё: потоки, маршруты, ответственные. «Операция „Здравый смысл“. Цель — тотальная диспансеризация персонала ВНКЦ. Добровольно-принудительная. Формально — по желанию. По факту — приказ, завуалированный под заботу».

Организация, как он и задумал, напоминала военную. Три конвейера.

Первый пост: Столы с медсёстрами. Опрос, анамнез. «Жалуетесь на что-нибудь? Одышка? Боли за грудиной? Отеки к вечеру?» Большинство отмахивалось: «Да я здоров как бык!» Но Лев видел, как опытная сестра Надежда, лет пятидесяти, с лицом, как у суровой иконописной Богородицы, не слушая эти заверения, методично выспрашивала: «А на погоду? Голова не кружится, когда резко встаёте? Соль любите?» И делала пометки в карточке. «Анамнез — это 70 % диагноза. Даже в сорок пятом. Особенно в сорок пятом, когда аппаратура весит как танк», — подумал Лев.

Второй пост: Измерение давления. Ртутные сфигмоманометры фирмы «Красногвардеец» стояли в ряд на отдельном столе. Медсестра накачивала манжету, все замирали, следя за стрелкой. Звук был характерный — шелест ткани манжеты, лёгкий стук клапана. Лев подошёл ближе, наблюдая. У молодого инженера из цеха Крутова давление было 120 на 80 — идеал. Мужик сиял. У поварихи Фени, женщины грузной, с лицом цвета свёклы, сестра качала головой: «Марья Фёдоровна, 160 на 95. Это много». Феня отмахивалась: «Да это я с плиты бегом, суп убегал!»

Третий пост, самый зрелищный: ЭКГ. Аппарат «Светлана-12», детище ленинградского завода, занимал целый угол. Громоздкий, с двенадцатью валиками для регистрации, он походил на печатный станок. К пациенту цепляли резиновые присоски с проводками — на руки, ноги, грудь. Процесс был долгим и вызывал священный трепет.

— Батюшки, Марья, — голос одной из поварих, той самой Фени, прорезал общий гул, — да на меня всю эту штуку-дрюку надели! Провода-то, провода! Я ж не станок, чтобы меня так диагностировать!

Её подруга, тощая, как жердь, Марья, фыркнула, поправляя платок:

— Молчи, дура. Тебе кардиограмму, говорят, без очереди делают, а ты ноешь! У моей сватьи в поликлинике за такую — две недели в очереди стоять надо! Сиди смирно, щас тебе твою аритмию на бумажку выведут!

Лев скрыл улыбку. «Народная диагностика. „Аритмия“. Скорее всего, синусовая дыхательная, которую каждый второй имеет и которая ничем не грозит. Но сам