Смоленское лето - Константин Градов

Прошёл к выходу. У ближней койки, той самой, у входа, сидел уже одетый Кравцов — сидел и натягивал второй сапог. На койке Смирнова, рядом с ним, не было ничего. Шинель ночью кто-то унёс. Фотокарточка маленькая, в рамке от папиросной коробки, лежала на тумбочке — лицом вниз. Тумбочка пустая, кружка убрана. Койка была свёрнута тщательно, по-уставному, одеяло поверх матраса в три слоя. Это сделал не дежурный, это сделал кто-то из своих. Я прошёл мимо, не задерживаясь.

Облёт пары прошёл коротко.

Степан вёл, я держал ведомым справа сзади, в полусотне метров. Поднялись по кругу, прошли два захода на полигоне без боевого, по двум фигурам — один с горки, второй — с разворота с креном. Семёрка пошла как Прокопенко обещал: чуть тяжеловата на крене, но слушалась. Не Як. Тяжёлая, инертная, с запоздалым откликом — даёшь ручку, она думает полсекунды, и потом идёт. Но идёт куда сказано.

На втором заходе на полигон я её попросил дать с пикирования. Она дала, нормально, тяжело, по-своему — нос вниз, хвост следом, не сразу. На выходе ручку на себя — и тут она тоже думала, тоже полсекунды, и потом подняла нос, и я вышел в горизонт, потеряв метров пятьдесят высоты на том, что она думала. Я это запомнил. На бой это значит: вход в пикирование заранее, выход с запасом высоты, никаких последних секунд у земли. Степан, наверное, видел меня боковым глазом, потому что когда я выровнялся и встал ему за хвост, он коротко махнул мне рукой из своей кабины — ладонью вниз, ровно: понял, продолжай.

Сели на полосу одна за другой. Я сел тяжело, чуть ниже расчётной точки касания, машину повело на пробеге, пришлось дать педали. Прокопенко бы заметил. Он на стоянке и заметил, постоял у моего колеса, ничего не сказал.

Степан, когда сели, постоял у моего крыла, подождал, пока я выберусь.

— Ничего не отвалилось, Лёх. И руль слушается. Иди к врачу.

Полковой врач принимал в задней палатке, у сосны. Невысокий, в очках, без папироски — единственный, кто не курил. Посадил на табурет, посветил в глаза маленьким фонариком сначала в правый, потом в левый. Заглянул в левое ухо.

— Слышит правое? — Слышит. — Левое? — Отдельные слова, не шёпот. — Голова. — Гудит, но не кружит. — Координация догоняет? — Догоняет. — Кисть. — Левой работаю. Правой — слабо. — Покажите. — Я показал, разжал и сжал. Мизинец отстал на полтакта. — Ясно. В кабину пускаю. Береги. Если в воздухе уплывёт — не геройствуй, домой. — Есть, товарищ военврач. — Идите.

Беляев у штабной палатки стоял, дочитывал какую-то телеграмму. Не поднимая головы:

— Завтра в строю. Звено: я, Павлюченко, ты, Филиппов. Бобруйск, переправа. Утром инструктаж.

Утро 5 июля было прохладное, ясное, с тонкой дымкой над лесом. Небо серое сверху и розовое по краю, на восток. Я одевался уже не первым — землянка вся стояла на ногах. Гимнастёрку натянул быстрее, чем вчера, — мышцы запоминают такое за один раз. Прокопенко прошёл мимо тропинкой за пологом, услышал я по шагам.

Завтрак был короткий и тоже не в радость: каша, кружка чёрного чая, кусок хлеба. Я ел левой, медленно, не чувствуя вкуса. Степан рядом доел свою кашу за минуту, затянул ремень потуже, ушёл к стоянке. Жорка посыпал кашу солью, ел, что-то напевая под нос; шуток в это утро у него не было — у Жорки шутки кончались с первой каской на голове и возвращались только обратно. Филиппов сел в дальнем конце стола, чай пил без хлеба, читал что-то с краёв тарелки, не поднимая головы. Я смотрел на них всех и думал, что это — звено, и я в нём четвёртый.

В землянке Беляева стояли четверо: Беляев у стола, Степан у дверного полога, Филиппов с книжкой подмышкой — он её и не отложил, держал заложенной указательным, — и я, у входа. Беляев говорил коротко, не садясь.

— Звено: я веду, Павлюченко, ты, Филиппов. Район Бобруйска. Ищем переправу, бьём. Если увидим колонну — цель номер два. Зенитки везде, подходите низко, змейкой. «Мессеры» возможны. Бьём быстро, уходим к земле. Высота подхода четыреста, атаки двести. Эрэсы — по точечным. Бомбы — по колоннам. Пушки — по технике. Кто отстал — один обратно. Не ждать. Вопросы? — Молчание. — Давай. Через двадцать минут на стоянке.

Филиппов первым повернулся к выходу. Уже в проёме, не глядя на меня, сказал ровно, негромко:

— Алексей Петрович, лямки парашюта у вас тугие будут с правой. Просите старшину сразу, не стесняйтесь. Я в первом своём после госпиталя стеснялся — пожалел потом.

И вышел. Я стоял секунду — Филиппов, оказалось, тоже когда-то возвращался после госпиталя, и это «не стесняйтесь» было тем единственным, что он мог мне дать перед вылетом. Я записал это себе в голову.

На стоянке Прокопенко подал мне парашют. Лямки правую плечевую затянул сам, без моих рук, — застёгивал поясную, потом грудную, проверил пальцем, не передавило ли. Потом помог взобраться по плоскости в кабину; я перекинул правую через борт, стараясь не зацепить ожогом за раму.

— Командир. — Прокопенко стоял у крыла, левая ладонь на плоскости. — На взлёте триммер у вас в нулях. На посадке щитки полные, не скупитесь. Если что услышите в моторе — на моторе не сидите, тяните домой. Машина ваша. Берегите её.

— Понял, старшина. — В кабине было тесно. Я сел и сделал то, что делают все лётчики во всех машинах и во всех временах: тронул ладонью каждый рычаг и каждый прибор по кругу, по часовой, начиная с сектора газа. Сектор. Триммер. Тумблер магнето. Манометры. Высотомер. Указатель скорости. Прицел впереди — чёрная трубка, торчащая из приборной доски выше всего; левый глаз из-за неё видел половину горизонта. Я сразу понял, почему лётчики о неё лбом бьются на посадке: при переднем нырке нос идёт вниз, лоб — вперёд, и металл там жёсткий. Это надо запомнить телом, не книгой.

Шлемофон на голову, ремешок под подбородок. Ларингофон на горле подтянул левой, правой только придерживал. Микрофон проверил, постучал по нему, услышал в наушнике глухое «тык-тык» — работает. Перчатки. Сначала левая, потом правая — правую натягивать надо было осторожно, через марлю, и я её натягивал, замерев, секунд десять, чтобы не задеть. Когда натянул, посидел с закрытыми глазами и выдохнул. Можно работать.

Запуск. Винт хлопнул, дёрнулся, схватил.