Смоленское лето - Константин Градов

печальный. Я смотрел на него и думал, что Тане надо будет ответить — не сегодня, не завтра, но скоро. С каждым днём её ожидание становилось длиннее, и я это знал, потому что и сам стоял когда-то на её стороне у пустого почтового ящика. Я знал и то, как пишут такие ответы — коротко, ровно, без жалоб, чтобы не передать ей моё на её плечи. И знал, что писать буду я, а почерк должен быть Соколова, и над этим почерком придётся посидеть ещё не один вечер с правой, которая отойдёт. Но это всё — потом. Не сегодня.

Сложил письмо вчетверо, как было сложено, ёжиком вверх. Убрал в планшет. Застегнул клапан.

Завтра в полдень — митинг. Бурцев будет читать речь, которой я не слышал. В той жизни я знал о ней из книг. В этой — пропустил. Завтра услышу. А пока — день закончен. Пятый июля сорок первого. Один вылет в строю. Четырнадцать пробоин, в силовых — ни одной. И первая моя запись в блокноте.

Я лёг на левый бок, правое ухо к подушке. Правая кисть отдавала ровно, как маленький мотор, и под этот ритм я заснул, не заметив когда. Уснул сразу, без сновидений, как засыпает человек, у которого день получился.

Глава 5

Утро шестого числа я узнал по тому, как ныла правая рука.

Кисть отдавала ровно, не приливами, а ровным глухим током — как маленький мотор, к которому уже привыкаешь и перестаёшь его слышать, но потом, в тишине, замечаешь снова. Я лежал минуту, разглядывая знакомый потолок землянки — доски, ветки, серый свет в щелях, — и слушал, что в землянке. Землянка не спала. Кто-то у дальней стены тёр сапог суконкой. Кто-то у входа разговаривал вполголоса, не разобрать слов левым ухом. Звон в нём держался, но был сегодня тише обычного. Я сел.

У койки Смирнова стояли двое — Степан и Кравцов. Стояли молча, спиной ко мне. Кравцов держал в руках вещмешок Смирнова, развёрнутый, плоский. Степан складывал в него аккуратно: сначала шинель — в три раза, потом гимнастёрку, потом запасные портянки, потом маленький тёмный свёрток с чем-то твёрдым, я не разглядел. Затем — кисет с ремешком, я узнал его, тот самый, с которого Смирнов вчерашним днём чистил сапог; кисет Степан в руки взял двумя пальцами, переложил, не открывая. Завязал тесёмкой. Подал Кравцову.

Карточку он взял отдельно. Постоял с ней секунду, глядя не на неё, а в стену поверх, потом положил в нагрудный карман гимнастёрки и застегнул клапан.

— Семье отправим, — сказал тихо. — Адрес в штабе должен быть.

Кравцов кивнул, не оборачиваясь. Они стояли ещё секунду у пустой койки, не разговаривая. Потом Степан пошёл к выходу, Кравцов следом, в одну сторону. Полог за ними мягко стал на место. Койка осталась — голая, свёрнутая по-уставному, тумбочка пустая, без жестяной кружки. От Смирнова в землянке не осталось ничего.

Я сидел на своей койке у окошка и глядел на эту пустоту. Вчера вечером фотокарточка ещё лежала там, лицом вниз, и я думал, что её никто не переворачивает. Сегодня её просто унесли. Это и было ответом. Койка теперь будет ждать нового лётчика, или не дождётся; и так и так — ждать будет уже без шинели Смирнова. Это в полку делали, как делают в больнице с оставшимся после умершего бельём: быстро, без слов, чтобы никто не увидел тебя за этим занятием. Степан с Кравцовым сделали. Они тоже не хотели, чтобы кто-нибудь увидел.

Завтрак прошёл коротко. Каша на воде, кусок чёрного хлеба, кружка кипятка. Я ел левой, медленно, не чувствуя вкуса; правую держал на колене ладонью кверху. Степан рядом доел свою за минуту, ушёл к капонирам. Котов утром завтракал не с нами — с санитарами; его место на лавке так и стояло пустым. Жорка ел молча, что было на него не похоже, и ушёл, не задерживаясь. Филиппов вместо хлеба пил один кипяток, читал, читал даже за едой — поднимал кружку левой, опускал, не отрываясь от страницы. Никто никому не говорил «доброе утро»; в это утро это было бы лишнее.

У штаба после еды я услышал, как мимо передавали из рук в руки: в полдень сбор полка. Бурцев скажет.

Прокопенко перехватил меня на тропинке между капонирами. В руке — ветошь, на ладони — масло.

— Семёрка ваша готова, командир. Тяги шасси разработал, ручка газа подтянута. Сегодня вылета не будет, начальство сказало — всем в полдень у штаба. Идите ко мне через полчаса, посмо́трите. — Пойду, старшина. — Я пошёл к капониру, обошёл машину, ничего не трогал. Прокопенко вёл меня словами по плоскости — где работал, что менял, что не тронул. Я слушал, не запоминая мелочей; слушал, как звучит его голос. Голос звучал ровно. Всё было хорошо.

К полудню солнце вышло из дымки. На небе высоко-высоко стоял немецкий разведчик с тонким следом, как и в день, когда я ехал из санчасти. Я подумал: они как часы. Каждый день в одно время, по одному и тому же азимуту. Прокопенко на разведчика не посмотрел. Я тоже отвёл глаза.

В полдень полк собрался у штабной палатки.

Не строй на плацу — просто сошлись. Лётчики в гимнастёрках, без поясов и без шлемофонов. Технари в комбинезонах, у некоторых руки в масле, не успели отмыться. Оружейники с ветошью в карманах, кто-то с воронёным замком винтовки в руке — чистил, не докончил. Пришли все, кого видела землянка, и пришли те, кого я не видел до сих пор: пожилой моторист с чёрными ладонями, связист в наушнике, перекинутом на грудь, два штабных писаря — один с папкой подмышкой, другой просто так. Котов стоял за Кравцовым, левая рука на перевязи через шею, шинели не накинул, в одной гимнастёрке. Бледный. Стоял прямо.

День был тот же, что начался утром, — солнечный, с тонкой высокой дымкой. У штабной палатки — две берёзы, между ними натянутая для маскировки сетка из верёвок и тряпок, провисала; на ней сидела сорока, жилила сухую ветку и вертела головой. Воздух пах нагретой смолой, маслом и пылью с просёлка. Где-то у крайней землянки кто-то один ронял в железное ведро — методично, ровно, по три удара, потом пауза, потом снова. Грело. На лбу у меня под фуражкой было липко.

Бурцев вышел из палатки. Гимнастёрка застёгнута до горла, ремень пригнан, на петлицах — звёзды комиссара.