Смоленское лето - Константин Градов

Я попробовал ещё раз. Та же буква «Т». Заставил руку наклониться. Вышло чуть лучше, но всё равно не похоже. Попробовал писать сверху не «Т», а слово «Танька» — целиком, как он бы написал. Получилось «Танька» правильным набором букв и неправильным почерком. Если бы Таня получила такое письмо, она бы первой строкой подумала: это не Лёша. Это не его рука. И всё. Дальше письмо она бы уже читала с этой мыслью, и любые мои слова в нём ничего бы не исправили.

Я поднял карандаш. Смотрел на эти три буквы и одно слово минуту.

Не получится сегодня. И завтра не получится. Получится через неделю, может, через две — если я каждый вечер буду сидеть с блокнотом и пробовать. Это была работа. Письму надо было ещё научиться. А сегодня — только одно: я понял, что писать предстоит, и понял, что просто «сесть и написать» не выйдет. Это и был результат сегодняшнего дня по этой части.

Закрыл блокнот. Карандаш положил в карман. Письма сложил вчетверо, как они были, ёжиком вверх, рядом с Таниным первым в планшете. Застегнул клапан.

Вечером Жорка зашёл не один.

Сначала отодвинулся полог, вошёл Котов — боком, аккуратно, придерживая правой здоровой за лямку перевязи; левая под бинтом, прижата к груди. Шёл медленно, как ходят с чужой рукой, к которой ещё не привык. Сел на нижнюю нару, выдохнул. Закрыл глаза на секунду — отдыхал от того, чтобы дойти. За ним Жорка — без своей пружинистой походки, ровно. Гармошка у него за поясом, под ремнём. Не достал.

Сел на край моей нары — не вплотную. Помолчал, как будто собирался с мыслью.

— Лёш. Ну как, услышал? — Услышал, Жор. — Тяжело. — Тяжело.

Помолчали. Котов смотрел в потолок, не шевелился. На нижней наре, головой к стене, он лежал так, как лежат в больнице — ровно, не откидываясь набок, чтобы не задеть руку.

— Лёш, — Жорка через минуту, голос ниже обычного. — Ты странный стал. После госпиталя. Ты и раньше молчун был, но не такой. Контузия, что ли?

Я подумал секунду. Контузия — про неё было правдой. Про то, что молчу, — тоже было правдой, по другой причине, но я этой другой не назову ни ему, ни себе вслух. Это была не ложь. Это была половина правды. С Жоркой можно было половину.

— Контузия, Жор. Левое ухо плохо. Голова гудит. Пройдёт. — Ну, ладно. Не мучайся. Всё пройдёт. Война кончится — дома песни петь будем.

Я улыбнулся. Коротко. Но улыбнулся — впервые, кажется, за всё то время, что был в этой жизни. Лицо к улыбке оказалось не привычно; мышцы у щёк отозвались с задержкой, будто их просили о работе впервые.

— Будем, Жор. Будем.

Котов с нары, не поднимая головы:

— А чего сейчас не сыграешь, Жорка? Тихо хоть. — Не сегодня, Колька, — ответил Жорка. — Завтра. Сегодня — нет.

Помолчали ещё. Котов закрыл глаза. Жорка сидел на краю нары, не вставая, минуту, ещё минуту. Не доставал гармошки. Гармошка под ремнём у него была как чужая в этот вечер, как часы, которые остановились и которые не торопишься заводить, потому что и без них ясно, что час поздний. Поднялся.

— Ладно, Лёш. Спи. Утром в строю опять. — Пошёл к своей нары — на верхнюю.

Котов остался на нижней наре: с перевязью наверх не полезешь. Жорка на своей верхней лёг лицом к стене, не сняв ремня. Я слышал, как он один раз глубоко выдохнул, и больше — ни звука, до самого утра.

Я лёг на левый бок, правое ухо к подушке. Правая кисть отдавала ровно, как маленький тёплый мотор, и под этот ритм я закрывал глаза. Перед сном в голове ходило по кругу: «Не подведи», и ёжик с топориком, и Бурцев с листами, и пустая койка у входа со свёрнутым одеялом, и Степан, складывающий шинель в три раза, и сорока на маскировочной сетке. Они ходили не в слова, а в картинки, одна за другой, пока не кончились. Тогда уснул. Где-то очень далеко, на западе, ровно и не уходя весь вечер, гудело.

Глава 6

Седьмого и восьмого июля шла обычная работа.

Утром четвёрка к Бобруйску, ближе к полудню — четвёрка к Шклову, к вечеру — техники возились с двумя машинами, у одной перегревало мотор, у второй разбили правую плоскость в дереве при заходе. Я ходил по кругу, как все: подъём, инструктаж, кабина, бой, посадка, осмотр, землянка. Седьмого был один вылет — на подавление зенитки у переезда; вернулись четверо, машины в дырках, в силовых ничего. Восьмого меня не пустили — Беляев решил, что подряд нельзя, дал отдохнуть. Я полдня просидел в землянке, пробовал левой делать ту работу, которую правая пока не делала: завязывал тесёмку на планшете, открывал клапан, переворачивал страницы блокнота. Это шло, не быстро, но шло. К вечеру восьмого я смог левой развернуть карту в восьмеро и сложить обратно. Это было новое, и это было важно: значит, левая постепенно перенимала на себя ту тонкую работу, которую правая Соколова выполняла, не задумываясь.

Каждый вечер я открывал блокнот. На последней пустой странице, левой, обратной стороной карандаша, выводил пробные буквы. Подсматривал в школьные строки Алексея — те, что «Подлесное», «Клава», «Рязань», «аэроклуб». Пробовал «Танюша». Пробовал «жив». Буквы не слушались. Соколов писал острее, с лёгким наклоном вправо, и у него «у» замыкалась петлёй, у меня — крючком. «Ж» вышло вообще не его. Закрывал блокнот, ложился, гасил керосинку. Седьмого вечером было совсем мимо. Восьмого вечером получилось чуть ближе. Девятого — ещё ближе. Не похоже, но уже не так далеко.

Девятое июля. Подъём в пять. В землянке — обычный утренний шум: кто-то разворачивает портянки, кто-то кашляет, у кого-то скрипнул сапог об пол. Я сел на нары, посмотрел в свой угол. Котов на нижней наре уже сидел, спал лучше, чем когда-то на верхней. Жорка с верхней свешивался, протирал глаза. Шестаков уже в дверях — натягивал второй сапог, стоя.

Одевался я сегодня быстрее, чем пятого числа. Гимнастёрка через голову одной левой шла как у всех; правый рукав я больше не поправлял зубами. Портянки наматывались