Смоленское лето - Константин Градов

словами. Я думал треугольником на столе у Кравцова, дорогой через Могилёв, ёжиком с топориком на полях Танинова письма, и тем, что у Прокопенко на Полтавщине Мария, Опанас и Оксанка, и тем, что слово «далеко» в сорок первом портится быстро. Думал, пока не перестало хватать сил думать. Под подушкой у меня на левом краю лежал треугольник; я его чувствовал затылком даже сквозь набитую соломой подушку. Завтра он поедет в штаб, потом в Могилёв, потом дальше. Это была первая моя вещь, которая поедет от меня в Подлесное. Не Соколовская — моя, написанная моей левой, под моим именем «Алёша». Моя и его одновременно. Тогда уснул.

Глава 7

С десятого по тринадцатое июля шла обычная работа.

Десятого нас подняли в пять, как и обещал Жорка, но артиллерия наша никуда не пошла. Все четыре машины артиллеристов с закрытыми кузовами стояли утром за дальним краем полосы, у леса, и ровно в шесть утра ушли — в обратную сторону, на восток. Куда — нам не сказали. Кто-то из штабных писарей вечером в землянке проговорился: «Согласование задержали. Будут — не сейчас». Жорка пришёл с этой новостью к нам на нары, лицо у него было обиженное: «Я уж думал, посмотрим сегодня. А они увезли.» Котов с нижней нары: «Не увезли. Спрятали.» Жорка: «Колька, ты что, всё знаешь?» Котов: «Я ничего не знаю. Видел, как разворачивались.» — «Куда разворачивались, Колька?» — «В лес. Туда, откуда пришли. Я наблюдал из санчасти, оттуда видно полосу.» Жорка покивал, согласился, пожал плечами, ушёл к своим нарам и больше до утра ничего не говорил.

Тем временем работа шла. Десятого четвёрка сходила на колонну южнее Орши — без особенностей, я был запасным, в воздух не поднимался; помогал Прокопенко с ремонтом одной из машин 2-й эскадрильи, у которой тянуло вправо после посадки. Подавал ключи, снимал ветошь с винтов, держал лампу. Левая рука у меня к концу того дня болела не меньше правой — не привыкла к долгой работе. Прокопенко за такую помощь сказал «спасибо, командир», и это «спасибо» от него было больше, чем от другого «отлично».

Одиннадцатого работал сам, в звене с Беляевым, по переезду; вернулись четверо, у меня семь пробоин, в силовых ничего. На отходе встретили один «Мессер» — он прошёл выше, не довернул. Я снова ушёл к самой земле, как Беляев учил. Беляев после посадки коротко: «Учится.» Это было всё, что он сказал. Я понял, что это похвала. Прокопенко, которому Беляев это сказал в моём присутствии, по дороге к семёрке тихо обронил: «У командира лишних слов не бывает. Если сказал „учится“ — значит, видит.»

Двенадцатого хороших целей не нашли — летали без работы, отбомбились по сараю в лесу, где якобы стояли немецкие машины. Машин в сарае не было. Сарай мы развалили. Вернулись с полным боекомплектом эрэсов — Прокопенко смотрел на меня и пожимал плечами: «Бывает, командир. Лучше пусто, чем по своим.» Тринадцатого Беляев меня снова посадил на землю — отдыхать; полетел Жорка с Степаном.

Каждый вечер я открывал блокнот, тренировал почерк. С каждой ночью буквы выходили чуть ближе. К тринадцатому я смог левой написать «Лёша» так, что, если бы Таня держала это в руке, она не сразу бы заметила, что не его. К тринадцатому же письмо моё, видимо, ушло из Могилёва на восток. Этого я не знал; знал, что отдал штабному писарю утром десятого, и писарь подержал его в руке, посмотрел на адрес и положил в стопку. Дальше — не моё.

Четырнадцатого я проснулся раньше Прокопенкова голоса.

Что-то в землянке было не то — какой-то шум за пологом, чужой, не наш. Я поднял голову. На наре у входа Котов уже сидел, левая на перевязи, как всегда; смотрел в дверной полог, вытянув шею. Я сел.

— Что там, Колька? — спросил я, садясь. — Артиллерия вернулась. С теми же грузовиками. Стоят там же, у дальнего края полосы.

Жорка свесился с верхней:

— Не свистишь, Колька? — Иди посмотри. — Котов так и сидел, не двигаясь.

Я обулся быстрее обычного. Гимнастёрка, ремень, планшет. На улице было ещё серо, рассвет шёл по верху сосен, у земли держалась холодная мгла. Я прошёл к краю землянки, оглядел сторону леса. На дальнем краю полосы, в той же ложбине, что и десятого, стояли четыре машины с закрытыми брезентом кузовами. Брезент был натянут так, что под ним что-то длинное и ровное угадывалось в ряд — не одна штука, а несколько. Около машин ходили люди в чужих гимнастёрках, без полковых петлиц. Один с биноклем смотрел на восток, в сторону восходящего солнца. Двое других что-то проверяли у заднего борта одной из машин — открыли клапан, заглянули, закрыли. Третий курил у переднего колеса, опершись на крыло, не торопясь, как будто это была его работа — стоять и курить, пока остальные занимаются машиной.

Прокопенко прошёл мимо меня по тропинке между капонирами. С ветошью на плече.

— Командир. Семёрка готова. И ШВАК — поправил ещё раз. Идите к завтраку, потом у Беляева совещание. Не как обычное.

— Старшина. Это те же?

— Те же. — Не поворачивая головы. — Что у них в кузовах — никто из наших всё ещё не знает. Велено не подходить. Мы и не подходим. — Понял.

Прокопенко прошёл мимо. Я ещё постоял, потом пошёл к землянке.

В штабной палатке к полудню собрались Беляев, Степан, Шестаков и я, плюс Бурцев у стола. У дальнего угла, отдельно, стоял незнакомый офицер в гимнастёрке с артиллерийскими петлицами; звания с моего места было не разобрать. На груди у него висел бинокль на потёртом ремне. Лицо неприметное, чёрные брови, тонкие губы, серьёзный взгляд. Не молодой, лет тридцати пяти; на висках уже немного седины. Гимнастёрка чужая, не нашего покроя; и сапоги другие, не как у нас, со складкой по голенищу. Ремень потёртый. Он стоял, скрестив руки на груди, не двигаясь, ждал, когда Бурцев начнёт. Не представился ни до, ни во время совещания. Так и остался — артиллерист с биноклем, в углу палатки.

— Сегодня работаем по немецкой танковой колонне в районе восточнее Орши, — начал Бурцев. — Задача — задержать. Колонна на марше, с прикрытием. Прикрытие зенитное, авиаприкрытие — по обстановке. Ваша задача — зайти после залпа и добить, что останется.

— После какого залпа? — спросил Беляев ровно, не повышая голоса. У Беляева