Смоленское лето - Константин Градов

Бурцев обернулся к артиллеристу. Артиллерист сделал шаг вперёд.

— У нас несколько установок. Залпом, по площади. Один залп. После залпа мы уходим — нас тут не будет, не ищите по эфиру, не запрашивайте. Ваша задача после залпа — зайти на колонну в окно две-три минуты, пока дым стоит, и добить. Если опоздаете — у нас второго залпа сегодня не будет, всё, что не догорит, останется немцам. Если успеете — берёте, что осталось. Координаты района и времени получите от своего командира. Вопросы есть — задавайте.

Беляев поднял на него глаза.

— Высоты, заходы — обычные?

— Обычные. Только одно: дым на земле будет плотный. Если будете заходить как обычно, ничего не увидите. Думайте сами. Ваша работа. — Понял. — Беляев медленно кивнул. Артиллерист повернулся к Бурцеву, кивнул один раз и вышел из палатки. Через десять секунд снаружи послышался звук тронувшейся машины — короткий, и ушёл в сторону леса.

Бурцев повернулся к Беляеву.

— Время залпа — двенадцать ноль восемь. Окно для вашей работы — двенадцать восемь — двенадцать одиннадцать. Координаты. — Положил перед Беляевым лист. — Звено четвёрки. Состав — на ваше усмотрение.

— Я веду. Со мной Шестаков, Павлюченко, Соколов. Котов — рано, у него рука. Филиппов — на земле сегодня, на следующий пойдёт.

— Согласовано. Идите.

В кабину я сел спокойнее, чем когда-либо. Прокопенко проверил парашют, кивнул, спрыгнул на землю. Перед запуском, как делал в каждый предыдущий вылет, прошёлся ладонями по приборам — сектор газа, триммер, магнето. Перчатки натянул через марлю, левую первой, правую за ней. Шлемофон на голову, ларингофон под подбородок. Время по часам — одиннадцать тридцать восемь. У нас был запас в полчаса.

Запуск, рулёжка, взлёт парами. Беляев со Шестаковым, я со Степаном.

Шли низко, с запасом времени. Беляев вёл точно — мы должны были выйти к району за минуту до залпа, по высоте четыреста, готовые сразу пойти вниз. Под крылом плыло обычное: лес, поля, деревня с одной горящей хатой, ещё деревня, за деревней — дорога. По дороге пыль. Где-то на этой пыли немецкая танковая колонна шла к Орше, не зная, что её сегодня встретят не четыре штурмовика, а сначала кое-что другое.

Я смотрел вперёд. Знал, что увижу. И именно поэтому в кабине у меня было непривычно тихо в голове — не страх перед боем, а ожидание сцены, которую видел раньше только в книгах. Это было новое чувство, которое не зарифмовывалось со всем тем, что обычно ходит у пилота между взлётом и целью. Машина шла ровно, мотор тянул, всё работало. Кисть правая лежала на ручке, не на хвате, а на основании; левая держала твёрдо. ШВАК левая сегодня обещала пройти.

Я посмотрел на часы на приборной доске. Двенадцать ноль шесть. Минута до залпа. Звено шло ровно, Беляев не делал маневра и держал курс, как держал всю дорогу. Я знал, что и он сейчас смотрит на ту же точку часов, и Степан смотрит, и Шестаков. Все мы шли по одной минуте, по одной секунде, ровно, и ждали, что эта секунда нам покажет.

Название пришло само — и я его не пустил дальше. Передо мной были полосы дыма, и я смотрел на полосы дыма, как смотрел бы любой пилот четвёртого звена 1-й эскадрильи, который видел такое впервые.

В двенадцать ноль семь Беляев махнул мне ладонью назад: смотри. Я повернул голову.

С земли позади нас, где-то очень далеко, в той ложбине у леса, откуда мы взлетали, поднимались полосы. Не одна и не пять — много. Они шли вверх, потом наклонно на запад, ускоряясь, превращаясь из множества в одно ровное движение. От каждой тянулась дымная нитка, и в воздухе все нитки сливались в одну широкую полосу, идущую на нас сверху-сзади и обгоняющую нас.

Я смотрел на это полсекунды. Потом ещё полсекунды. Это были не самолёты. Это были не обычные снаряды дальнобойной артиллерии — у тех летят дугой, медленно, и их с воздуха почти не видно. Это что-то другое. До этого — только хроника, фотографии, сухие строки. А здесь оно шло над крылом, сейчас, и называлось ещё не именем, а дымом.

Название, которое всю жизнь мне встречалось в книгах и в фильмах, попыталось всплыть на язык. Я его не пустил. Не пустил даже внутрь, в собственную мысль, дальше, чем в первое слово. Передо мной были полосы дыма. Этого было достаточно. Кто и когда придумает им имя — это уже не моя забота, это будет работа другого человека через несколько недель, может, через месяц. Сегодня моя работа — увидеть и пройти за залпом, добить колонну.

В шлемофоне через помехи кто-то — голос не Беляева — короткое: «Что это, чёрт?» Другой голос, дальше, тише: «Молчи, за ведущим.» Третий, совсем тонкий, я не понял чей: «По своим не пойдёт?»

Никто не ответил. Полосы прошли над нами, метров на двести-триста выше, шли они быстро, гораздо быстрее нашей семёрки, и обогнали в несколько секунд. Я успел только запомнить — короткие, ровные, идущие плотной стаей, не дугой, а прямым быстрым броском. В кабине семёрки сидел лейтенант Соколов, который смотрел на полосы, как смотрят на чудо, и не знал ему имени.

Через секунды на колонне внизу впереди встала стена.

Не отдельные разрывы — стена. Сплошная полоса дыма, пыли, чёрных столбов, поднимающаяся метров на сто-полтораста, тянущаяся вдоль дороги километра на полтора. Колонна исчезла в этой стене, как исчезает пыль в воде, когда воду наливают в стакан. Стена стояла секунду, потом стала гнуться по верху от ветра, потом — медленно расходиться. Внизу, в основании стены, угадывались пятна огня — горящие машины, перевёрнутые башни.

Звук догнал нас позже: сперва картина, потом глухой рокот под мотором. Кабина дрожала — от мотора, от воздуха, от далёкого удара; я уже не разбирал, где одно, где другое.

Беляев в шлемофоне через помехи: «Звено — за мной, на цель!»

Заходить пришлось в дым. Беляев пошёл первым, слева. Я видел его хвост, потом нет — дым его съел. Шестаков пошёл вторым. Степан третьим. Я четвёртым.

Под крылом у меня сначала была земля, потом дым, потом сквозь дым угадывались очаги огня — рыжие, с чёрным по краям. Я положил нос ниже, чем учили — не на двадцать,