32 фуэте - Ха Ынгён

– Эй, куда делось твое чувство ритма? Сейчас ты совсем не можешь сосредоточиться. Почему ты никак не можешь вжиться в роль Мирты?

– Извините…

Союль низко склонила голову.

– Из-за тебя мы все время выбиваемся из графика. Сегодня мы должны пройти эту часть балета до конца. И как ты будешь танцевать дальше? В том же духе?

– Нет… Я сосредоточусь.

Союль крепко стиснула зубы, боясь, что из глаз брызнут слезы. Она не хотела показывать людям, которые сейчас за ней наблюдали, что ее самооценка закатилась куда-то под сцену.

Они репетировали больше семи часов. Уже после Роми, когда они все наконец переодевались, проворчала:

– Что сегодня с Ким Союль? Я думала, умру от скуки, глядя на её танец.

Джена нахмурилась. Она была немного раздражена, потому что Союль в последнее время постоянно избегала смотреть ей в глаза. Все из-за просмотра. Не было никаких сомнений, что его результат станет поворотным моментом в любой балетной карьере. Но все остальные балерины сбежались к Джене и начали горячо ее поздравлять. Хотя глаза девушек были полны зависти, они все равно сказали хотя бы по паре слов поздравлений. Но Союль вела себя с ней подчеркнуто холодно. Конечно, Джене это не могло понравиться. Когда-то они были лучшими подругами, и теперь, глядя, как ведет себя Союль, она начинала злиться.

– У меня книга пропала! – вскрикнула Джена, когда девушки вышли из коридора и направились в сторону вестибюля первого этажа.

– Книга по астрономии? – спросила Роми так, словно и без того все знала.

– Роми, подожди немного! Я точно оставила ее в репетиционном зале.

Джена бросилась обратно в зал. Там все еще оставалась Союль, встреча с которой не сулила ничего хорошего, но выбора не было. Когда-то давно планету Земля сняли с космического зонда «Вояджер-1», который тогда находился недалеко от Плутона, – название этого фото и стало названием этой уже довольно старой книги «Бледно-голубая точка». Джена читала ее урывками во время тренировок и находила в этом огромное утешение. Ведь ее подарил отец, когда она поступила в балетную школу. Должно быть, он тоже знал, что дочь больше всего на свете интересуется звездами и космосом.

– В трудные моменты, Джена, эта книга поможет тебе, – сказал тогда отец, – ее написал астроном, которого я уважаю больше всех. Благодаря ей ты поймешь, что все, из-за чего тебе сейчас тяжело, – ерунда. Со временем все наши заботы превращаются в ничто. Точно так же, как Земля – не больше, чем бледно-голубая точка, которая светится где-то в необъятной Вселенной.

Поначалу Джена не поняла, что он имел в виду. Но когда она раз за разом перечитывала места, которые когда-то подчеркнул отец, она постепенно понимала, что именно ему хотелось сказать. Не только о космосе, но о жизни в целом, о том, что нужно смотреть на мир шире и глубже.

«Я никак не могу потерять ее…» – думала Джена, пока бежала в зал.

Там до сих пор горел свет и звучало то жутковатое, леденящее душу адажио. Джена открыла дверь. Как и ожидалось, прямо в центре зала Союль репетировала свою партию. Тот танец, который никак не получался у нее на репетиции.

Джена, стараясь не издавать ни звука, прошла вдоль стен, внимательно осматривая зал. Вдруг музыка остановилась. Вместе с ней стих и стук пуантов по полу.

Союль недовольно смотрела на нее.

– Чего тебе? – спросила она, решив наконец заговорить первой.

Глаза ее покраснели, как будто она плакала.

– Я пришла за книгой, – ответила Джена, взглядом показывая бывшей подруге, что не хотела прервать ее занятие.

Но Союль от ненависти едва не скрипела зубами:

– Как меня бесит этот взгляд! Почему ты так смотришь? Может, тебе меня жаль?!

Джена была в полном замешательстве. Не в силах больше терпеть, она выпалила:

– Да с чего ты это взяла?!

«Совсем свихнулась», – едва не добавила она, но Союль уже схватила свои вещи и выбежала из зала.

Джена лишь коротко вздохнула, глядя ей в спину. Не будь они в прошлом близкими подругами, на душе не было бы так паршиво.

Шаги Союль разносились по коридору. В этот момент она, полная ненависти к Джене, очень напоминала погибшую недавно Сон Рахи.

Эту бывшую балерину в труппе все считали спятившей за ее разнузданное поведение и дерзкие выходки. Однажды Джена случайно встретила ее в этом же коридоре. Сон Рахи, покачиваясь от выпитого спиртного, шла ей навстречу. Джена кивнула ей в знак приветствия.

– Джена… – заплетающимся языком произнесла Рахи.

Та остановилась и молча взглянула на нее.

– Дочь Син Суён… легендарной балерины… – продолжила она, – да уж, аура у тебя точно особенная. Но и ты будешь сиять недолго. Так что… желаю приятно провести это время!.

Джена никак не могла взять в толк, что хотела сказать Рахи: говорила она заплетающимся языком и довольно тихо. Было ясно лишь одно – она считала Джену своей конкуренткой и потому сейчас говорила какие-то гадости. Эта встреча оказалась для них последней. С тех пор Джена не видела Рахи, а потом узнала, что та погибла. Услышав эту новость, Джена подумала о матери, когда она утверждала, что нужно опасаться не только других, но и саму себя. Ведь творческие люди часто нестабильны и могут утратить самоконтроль в одно мгновение.

Джена уже слышала о балеринах, которые впадали в тяжелейшую депрессию, собираясь уходить на пенсию. Говорили, что симптомы выражались тем сильнее, чем больших высот те достигали. Было совсем не трудно представить, что чувствовала Рахи, особенно после того, как ее выгнали из труппы. Возможно, и дурные привычки появились у нее из-за этого.

Идя по коридору, Джена вспомнила, как они с Союль однажды вместе смотрели «Жизель». Стоял холодный зимний вечер, но две девочки были так взволнованны и разгоряченны, что совсем не замечали мороза. Джена до сих пор не могла забыть этот балет в постановке Нью-Йоркского городского балета. Всемирно известная прима-балерина Джоан Тейлор танцевала главную партию просто блестяще.

Первый и второй акты в этом балете имеют совершенно разную атмосферу. И если в первом Жизель – жизнерадостная и невинная деревенская девушка, то во втором она несчастный и трагический призрак. Союль всегда обожала второй акт. Возможно, именно поэтому для прошлого просмотра она подготовила вариацию Жизели именно оттуда.

Второй акт в постановке Нью-Йоркского городского балета был поистине фантастическим. Джоан Тейлор в белоснежном платье вилиссы, с невесомой вуалью на лице излучала необыкновенную красоту и печаль, идущую из самой глубины души. Слезы наворачивались на глаза при взгляде на нее, а дыхание перехватывало от вращений