Валера! Газу! - Денис Пронин

содержимое «комнаты радиолюбителя» и все бумажки из офиса — за остальным должен был прийти наземный конвой… А мне на обратном пути сплохело настолько, что собственно прилет я уже и плохо помню. Но в лазарет я хоть и под руки, но дошел вроде бы своими ногами. И всё, «баста, карапузики, кончилися танцы!». Спекся я.

Глава 2

Первая неделя, как меня позже проинформировали, прошла для меня в полубреду. Я периодически всплывал из горячечного омута, что-то пил, если давали, и опять проваливался в крайне интересный и захватывающий мир галлюцинаций и фантазий, не всегда приличных. Из того, что помню от этих кратких «очухиваний» — полное отсутствие физических болей и наличие душевных. Вторые сопровождались явлением условно-погребенных мной людей и претензиями из разряда «не по-христиански это». Потом некоторое время преследовала маета за оставшихся в чёрт знает какой дали неблизких родственников, причем обидно было, что прежде они как-то не горели желанием со мной общаться, а теперь нате вот, вплоть до внучатого племянника годовалого толпились и причитали «как же мы здесь без тебя, надёжа наша и опора». В фантазиях чаще всего фигурировала Катя, причем вовсе не эротическими эти фантазии были! Никаких плодов немецкого народного кинематографа! Наоборот — мы с ней гуляли, в кино ходили, в музеи — в Третьяковку и в Русский, и разговаривали обо всем и ни о чем. Потом отстали и они — и фантазии, и родственники. Это, по словам Лайзы, медсестры, случилось на шестой день моего «медузного» времяпровождения в больнице. Как раз в это время она дежурила. Не успела она возрадоваться, что у меня температура свалилась до 37,8, как я, открыв глаза, что-то прокаркал. Она мне выпоила грамм сто воды, я сказал ей «дзенькую бардзо» и захрапел, ещё толком глаза не закрыв. И спал, изредка просыпаясь, четыре дня. Вот тогда-то я веселых и фривольных «живых картинок» насмотрелся! Уже без Кати, но очень живенько и увлекательно. Воспоминаний на последующую декаду хватило с лихвой. Больше мне ничем заниматься не разрешали — не то что вставать — читать нельзя было. Лежи типа и думай о своем поведении. Допускались только походы на горшок и в душ. Даже есть заставляли полулежа. И переубедить их не получалось никак: при первой же попытке взбунтоваться пришедший лечащий врач — через специально пришедшего Ивана — объяснил, отчего он настаивает на максимально горизонтальном моем времяпровождении и что последует, если я буду продолжать бунты и самоволие. Я подчинился, так как ни обещанная искусственная кома, ни лекарственное обездвиживание меня как-то не возбудили. Пришлось терпеть, пока организм при поддержке медицины не выведет всю ту срань, которой он умудрился набраться всего за сутки пребывания на Новой Земле. А любые раздражители очень плохо влияли на… Да на всё! А проверять, истина это или медицинские байки, мне как-то не хотелось.

Про доктора надо сказать отдельно. Пухлый такой негритос, именно пухлый, не толстый, и именно негритос — с виду как пупс эдакий, детская кукла годов пятидесятых. Вдобавок со «звездой Давида» на шее он, как потом выяснилось, существовал в двух ипостасях. Если всё было хорошо — док был весел, бодр, сыпал шутками (я их не понимал) и производил впечатление эдакого живчика. Таким я его увидел в день, когда он, улыбаясь, заявил, что всё «олл райт» и мы переходим к восстановительной терапии с завтрашнего дня. Вторая, когда хоть что-то нехорошо, убивала напрочь не только больного, но и окружающих. Он становился нуден, дотошлив, скучен, придирчив и скандален — чума, в общем, а не человек. А когда он мне объявил, что «мы переходим…» — я поневоле напряг булки. По словам Ивана — он после «работы переводчиком» иногда забегал и, посоветовав быть настороже, объяснил, что к чему с доктором. А мне, честно говоря, было фиолетово — главное, что каждый раз, когда он меня осматривал, он перчатки надевал. А про свою персональную ориентацию я его предупредил в первый же день «терапии». Ну как «предупредил» — напрямую и ляпнул, что ничего против него как человека не имею, даже наоборот, спасибочки ему за лечение. Но первая попытка подкатить ко мне его шары кончится отрывом этих шаров вместе с сопутствующими вытребеньками типа семенников, проток и предстательной железы. «Пардон, май френч», но жизнь такова, какова она есть, и больше никакова. Док, к слову, предупреждение воспринял вполне нормально. Ну без разочарованных вздохов и слез. Хорошо, сердце ему не разбил!

Так что две недели я провел, как в санатории широкого профиля. Помимо разнообразных процедур, не всегда мне понятных, и лечебной физкультуры мне за четыре посещения мной стоматолога привели в порядок мои изрядно побитые жизнью бивни. Причем это не я к зубодеру с флюсом прибежал, а вовсе наоборот. Сижу, кручу педали велосипедного тренажера, бац — открывается дверь и здоровенная, явно за метр девяносто, тетка зовет с собой. Ну как Юровский из анекдота: «Гражданин Романов, пожалуйте в подвал! Фотографироваться!». Я и пошел — и впечатлений было… Для начала она мне зачистила весь окаменелый никотин на зубах — та ещё процедурка. Причем эта громила мало того, что меня в кресле зафиксировала, так ещё в пасть расширитель вставила! Я и так на измене, а она ещё шуточками с медсестрой обменивается! С сексуальным подтекстом! Видел бы это со стороны — сам бы ухахатывался, однако роль главного действующего, точнее, бездействующего, лица мне не понравилась. А потом за три посещения эта извергиня-хохотушка зашпаклевала мне все дырки в зубах. Но это — физиология, телесные, так сказать, страдания. Они — на виду. А вот душевные тягости и мысли о чем попало — не, хорошо, наверное, что мне ими делиться было не с кем. Закопали бы. Однозначно. Кому такой анфан террибль нужен? А я такой, и терриблей от меня — это мягко сказано. Практически — это только начало!

И вот выписывают меня наконец! Радость-то какая! Принесли одежку мою, чистенькую выглаженную, я переоделся, меня проводили до дверей — и, попрощавшись, оставили одного. Вышел я на улицу, подумал недолго и отправился искать капитана Фокли. А кого ещё, Ивана? Надо ж документы получить и вообще, хоть напутственный пинок в новую жизнь…

«Ну создалось такое впечатление, что нас не ждали!» — отрывок из миниатюры — а большими формами он вроде не оперировал — Михал Михалыча Жванецкого можно описать впечатление от моего появления на «ресепшен» пункта приема переселенцев. Вдобавок из-за какой-то напряги никакие