Энтогенез-3 - Максим Олегович Дубровин

ВИИЯ, так сокращенно называется институт, — закрытое учебное заведение, куда с улицы не поступишь. Для этого нужны специальные рекомендации, поскольку институт этот является структурой Министерства обороны Советского Союза. Отец объяснил, что с рекомендациями у меня как раз проблем не будет — не зря же я происхожу из семьи потомственных военных, и отец, и дед, и даже прадед — казак-пластун — были профессиональными защитниками Отечества. Но одних рекомендаций недостаточно — требуется еще хорошее знание иностранных языков, куда более глубокое, чем дает средняя советская школа.

Я сказал отцу, что знаю испанский достаточно хорошо, чтобы поступить в институт военных переводчиков. На следующий день он принес мне отпечатанные на машинке с испанским шрифтом листы с экзаменационными заданиями. Нельзя сказать, что они были особенно сложными, но составлены были так хитро, что, отвечая, я наделал массу ошибок.

— Вот видишь, — сказал отец, закончив подчеркивать неправильные ответы красными чернилами, — если б ты сдавал экзамен сегодня, то провалился бы.

Отец, кстати, тоже хорошо знал испанский — не зря же он пять лет провел на Кубе военным советником.

— Все равно поступлю, — буркнул я упрямо.

— Если подтянешь испанский, — не стал спорить отец. Потом подумал и добавил: — И английский.

Разумеется, я поступил. Полтора года я, как проклятый, учил английский и совершенствовался в испанском — и поступил в ВИИЯ с единственной четверкой по истории. Не потому, что плохо знал предмет, а из-за того, что поспорил с преподавателем об историческом значении восстания Пугачева. Рассказывая о действиях пугачевцев на южном Урале, я привел цитату из Пушкина: «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный», — и экзаменатора это почему-то очень задело. Возможно, он и тройку бы мне поставил, но другой член экзаменационной комиссии наклонился к нему и что-то прошептал на ухо — я расслышал только хорошо знакомое слово «Куба». В итоге я получил четверку и поступил на испанское отделение.

Отец поздравил меня по своему обыкновению очень сдержанно, но видно было, что он счастлив. Мы отпраздновали мое поступление сначала дома, всей семьей, а потом пошли с ним вдвоем в его любимый гараж.

Там отец извлек из шкафчика запылившуюся бутылку красного вина, открыл ее карманным штопором и налил мне полный стакан.

— Сегодня можно, Денис, — сказал он. — Вообще не увлекайся, но если уж пить, то пей хорошие, дорогие напитки. Это, например, — чилийское, урожая семьдесят шестого года. Я его привез из своей первой командировки…

Прежде никогда не слышал, что отец бывал в Чили.

Он помолчал немного, потом положил мне руку на плечо и крепко сжал пальцы.

— Молодец, сын. Я горжусь тобой.

Я отучился в ВИИЯ три года, сдавая сессии на одни пятерки. А потом отец умер, и я понял, что чувствует автогонщик, болид которого заносит на крутом повороте. Я начал пить — поначалу обманывая себя тем странным ощущением нереальности происходящего, которое наступает после определенной дозы спиртного, а потом уже просто потому, что так было легче. Разумеется, рано или поздно оскорбленная реальность должна была напомнить о себе. На торжественном вечере по случаю празднования 23 февраля я, выражаясь суконным языком комсомольских характеристик, «запятнал высокое звание учащегося ВИИЯ аморальным и антиобщественным поведением», или, проще говоря, устроил пьяную драку с битьем физиономий и зеркал. Не могу сказать, что помню этот знаменательный вечер в деталях, но точно знаю, что Данька Шахматов, которому я свернул челюсть прямо на глазах у нашего замдекана, позволил себе мерзко пошутить насчет «капитанского сынка, чей отец чистил сапоги Фиделю». Возможно, будь на месте Даньки кто-то другой, дело обошлось бы строгим выговором по комсомольской линии, но Шахматов-старший был крупной шишкой в МИДе, фаворитом самого Козырева. В итоге с четвертого курса ВИИЯ я загремел прямиком в учебку погранвойск в Приаргунск.

Когда я вернулся из армии, мир вокруг изменился. Да и я сам изменился тоже — у меня уже не было желания доказывать кому-то, что я лучше других. Может быть, потому, что единственный человек, чье мнение было для меня важно, умер.

Мне казалось, что я живу, но на самом деле я просто плыл по течению. Течение вертело меня, как соломинку, и в конце концов вынесло туда, откуда и начинается эта история, — в однокомнатную квартиру на юго-восточной окраине Москвы.

Как пел когда-то «Наутилус Помпилиус» — в комнату с белым потолком, с правом на надежду, в комнату с видом на огни, с верою в любовь.

Хотя с последним как раз у меня были проблемы.

Глава вторая

1515 год

То был год золотых надежд, великих ожиданий, дерзких замыслов.

В тот год каравелла Педро де Сантильяны, удачливого завоевателя богатых земель к западу от Дарьена, обогнула поросший густыми тропическими зарослями мыс и вошла в безымянную бухту с белоснежными песчаными берегами. Навстречу морякам Сантильяны из зарослей вышел, пошатываясь, исхудавший и оборванный человек, в котором командир экспедиции не без труда признал своего земляка из Андалусии Энрике Хименеса. Два года назад Хименес завербовался в отряд, отправлявшийся на поиски источника вечной молодости у берегов сказочной Флориды. Отряд этот назад не вернулся, и Хименеса, как и всех его товарищей, считали погибшим. Но он был жив, хотя весь дрожал от жестокой тропической лихорадки, а тело его покрывали странные татуировки и ужасные шрамы.

Рассказ Хименеса поразил испанцев. По его словам, за зеленой стеной непроходимой сельвы прятались огромные города, построенные из белого камня. В этих городах жили индейцы, искусно обрабатывавшие золото, бирюзу и нефрит. Они были весьма воинственны и жестоки и постоянно вели войны, во время которых стремились захватить как можно больше пленных. Пленников приносили в жертву на вершинах величественных пирамид, вырывая им сердца.

Хименес прожил среди этих индейцев почти два года. Остальные его спутники погибли в боях с индейскими воинами, сраженные коварным оружием — отравленными шипами, которыми туземцы стреляли из духовых трубок, или были заколоты каменными ножами на залитых кровью алтарях. Хименесу же повезло: его посчитали избранником богов и оставили в живых. Его, как раба, держали при одном из языческих храмов, время от времени пускали ему кровь из жил и с ног до головы изукрасили варварскими татуировками. В конце концов ему удалось бежать с помощью одного из младших жрецов, с которым он подружился.

У Сантильяны было недостаточно людей, чтобы предпринять рейд сквозь джунгли. Но он продолжал двигаться вдоль побережья на