"Фантастика 2026-103". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Олегович Баженов

нам. А если велеть им попытаться нас прогнать – кто знает, чем дело кончится? – она неспешно расправляла свои длинные чёрные перчатки, без которых я её никогда не видела. – Они не готовы на открытый конфликт. Но и отпускать Эрика сейчас – слабость.

– Зная двор, не удивлюсь, если прямо сейчас они спорят о том, как с нами быть, и никак не могут прийти к решению. – Госпожа Ивгрид, третья и последняя из Десяти, вставшая на нашу сторону, закатила глаза. – Хозяина нет дома, и они боятся получить трёпку, когда он вернётся.

– По крайней мере, теперь мы и вправду знаем, что они беспомощны перед нами, – заметила Анна, не глядя на толпу, скандирующую «Позор! Позор!» за кольцом охранителей. Я поняла, что уже не знаю точно, кого и от кого именно они защищают.

С каждым днём становилось только хуже. Больше препараторов выходило на площадь, поняв, что ситуация накалилась слишком сильно, чтобы останавливаться. На первой полосе «Голоса Химмельборга» вышло ещё одно интервью с господином Ортом – он открыто грозился лишить Барта, Анну и Ивгрид членства в Совете Десяти, если забастовка не прекратится.

– Брехня, – сказал на это Барт. – У Орта нет власти, чтобы принять такое решение.

– Мы самую малость вышли за пределы правового поля, Барт, дорогой, ты не находишь? – Госпожа Анна не переставала улыбаться, как будто её всё происходящее ужасно забавляло.

– Вы не боитесь? – спросила я её, когда Барт отошёл поговорить с кем-то ещё. Она удивлённо приподняла брови:

– Чего я должна бояться?

– Ну, вы ведь в Совете Десяти, и если… – Она осеклась, и потому Анна рассмеялась.

– Милая моя, я годами выходила в Стужу, месяцы проводила с кропарями, которые собирали меня по кусочкам, выслушивала от них, что никогда больше не смогу ходить, есть, спать, что там ещё… И ни одного дня не боялась. С чего бы мне бояться теперь?

– И в чём же ваш секрет?

– О, всё очень просто. Меня не пугают ни смерть, ни боль, ни потеря – потому что всего этого было в моей жизни предостаточно и до того, как я узнала, что мне суждено стать препаратором. Так что Стуже нечем было меня впечатлить. Впрочем, ты ведь и сама кое-что знаешь об этом, м, Хальсон? – госпожа Анна улыбнулась неожиданно мягко, почти нежно. – Не жалей, что много теряла. Потери делают из тебя бойца, каким тем, кто не терял, не стать никогда.

Я подумала, что отдала бы право быть бойцом в обмен на жизни сестёр, матери, Гасси, ни секунды не сомневаясь, – но промолчала.

Я хотела бы расспросить госпожу Анну подробнее – но чувствовала, что больше о себе она не скажет ни слова.

Ещё через день случилась первая крупная стычка препараторов с горожанами – на одной из улиц, ведущих от площади, где не было охранителей. Нескольких человек по итогам этой драки взяли под стражу – в том числе и пару забастовщиков. Измены им пока не вменяли – только драку.

Серьёзно пострадали двое горожан и один препаратор. Им оказался друг Маркуса – ему сломали руку и сильно приложили по голове.

– Это моя вина, – бормотал Маркус, морщась, как отболи. – Он из-за меня пошёл, можно сказать, за компанию. Если бы не я, он был бы в порядке.

Я была уверена, что после этого Маркус уйдёт, но он остался.

Со второго дня все препараторы начали ночевать в Гнезде. Это казалось более безопасным, чем возвращаться по домам в одиночестве. В Гнездо возмущённые горожане не решились бы сунуться – во всяком случае, пока, – и место это было достаточно свято и для Химмельнов, чтобы они не решились прислать туда охранителей ночью.

Обитатели Гнезда, не принявшие участия в забастовке, пока ничего не говорили нам о том, в какое положение мы себя загнали – но было ясно, что этот нейтралитет соблюдается ими до поры до времени.

Я чувствовала: всё идёт не так, не становится лучше. Может быть, Барт был прав, и Химмельны и вправду боялись нас и не знали, что с нами делать. Мне начало казаться, что и сам Барт не слишком хорошо представляет себе, что делать теперь, когда забастовку не давят – скорее игнорируют.

Это игнорирование стало вдруг ощущаться продуманным ходом – пока что от повисшей в воздухе неопределённости препараторы страдали больше, чем Химмельны. Всё больше горожан приходило на площадь, чтобы выразить нам своё презрение. Всё больше охранителей стягивалось в Сердце города. Газетчики сходили с ума – нас называли предателями, безбожниками, отступниками…

А Стром оставался в Каделе.

Ещё дважды Барт просил аудиенции у Химмельнов. В ответ – ничего.

Нас становилось меньше – то один, то другой без объяснений не возвращался на площадь, и охранителям для этого не приходилось шевелить и пальцем. Забастовка затихала сама собой, потому что препараторы начинали задумываться о рейтинге, пугались угроз Орта, видели, что не приближают освобождение Строма…

Многие присоединились к протесту под влиянием порыва, яркой вспышки возмущения – но на площади у них были часы, наполненные криками возмущённых горожан, ледяными взглядами охранителей, чтобы подумать.

И выводы, к которым они приходили, были не в нашу пользу.

Нужно было что-то делать – но что? Препараторы не доверяли мне так, как Строму, не знали меня лучше, чем Барта. Даже если бы у меня и вышло придумать, как изменить стратегию наших действий, моей репутации охотницы Эрика Строма – и только – явно не хватило бы, чтобы претворить новый план в жизнь.

Я чувствовала: наше время на исходе. Терпение владетельницы не безгранично. Возможно, прямо сейчас, в эту самую минуту, она прогоняет прочь советника, который убеждал её продолжать выжидать, замалчивать происходящее, позволяя препараторам и дальше закапывать себя самим… и отдаёт охранителям приказ действовать.

Мне страшно было подумать, во что может вылиться такой приказ. Да, охранители были вооружены куда лучше нашего, но абсолютно все препараторы, я знала, не погнушаются пустить в ход все преимущества, дарованные им Стужей, если их жизням будут угрожать.

Тут-то у Химмельнов и появится повод вспомнить о законе, запрещающем препараторам использовать препараты вне Стужи. Все мы окажемся преступниками вдвойне, а люди, кричащие сейчас «Позор!»… Что закричат они после того, как на их глазах мостовые обагрятся кровью?

Казалось, воздух плавился от общего напряжения. В глубине души мне очень хотелось, чтобы на следующий день никто не пришёл на площадь, чтобы всё разрешилось как-то само собой…

Но что-то должно было случиться; что-то назревало, как тепличный плод на ветке, готовое упасть и взорваться