"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

class="p1">Таких у него набралось за три года семеро: Штейн, Штоль, закройщик Веселы, прозектор Бенедиктов, доктор Кранц, надзиратель Гвоздёв и теперь фабричный инспектор Свиридов.

Морозов, ходивший по московским подвалам не первый год, за эти две недели увидел то, чего прежде не видел, потому что прежде не смотрел.

Он увидел подвал на Ордынке, где четырнадцать девочек от десяти до шестнадцати лет клеили картонные коробки за столом при двух керосиновых лампах, и работали с шести утра.

Хозяин был вежлив, показал патент и объяснил, что берёт с четырнадцати, а младшие — это «которые при матерях, они так, помогают».

Свиридов сосчитал, составил акт на четыре нарушения и назначил штраф.

Морозов, глядя, как он пишет, спросил вполголоса:

— Пантелеймон Ильич. А если закрыть?

— Закроем — они пойдут на улицу, — сказал инспектор, не отрываясь. — Я это, Александр Петрович, за одиннадцать лет службы понял так: моё дело не закрывать, а делать так, чтобы у него было выгоднее соблюдать, чем нарушать. А у него нынче выгоднее нарушать, потому что штраф пятнадцать рублей, а работница за харчи стоит двенадцать в месяц.

Он увидел мастерскую в Лефортове, где мальчики сидели на полу и щипали конский волос для матрасов, и воздух был такой, что Гвоздёв вышел на улицу кашлять.

Он увидел в Марьиной роще папиросную мастерскую, где на девять работающих было одно окно.

Свиридов, идя рядом, комментировал сухо и по существу: этому предписание, этому штраф, это закрыть.

— И что, закроют? — спросил Гвоздёв.

— Оштрафуют, — сказал инспектор. — На пятнадцать рублей. И через месяц он откроется через дорогу.

Работали они втроём и работали так: Свиридов входил первым с инспекторской бумагой, Гвоздёв оставался у двери, Морозов ходил и смотрел.

Разговаривать с детьми при хозяине было бесполезно. Морозов выучил это на третьем адресе, когда девочка лет тринадцати на все вопросы отвечала «хорошо», глядя не на него, а мимо, на стоявшую в дверях хозяйку.

Дальше он делал иначе: просил Свиридова увести хозяина в контору для составления акта — и разговаривал, покуда тех не было.

Так выходило больше.

Беженских детей за две недели нашли одиннадцать.

Ни один из них не был из списка двадцати четырёх.

Это были другие дети — устроенные без всякого комитета, отданные самими родителями или подобранные хозяевами на вокзалах, и все они работали.

Морозов записывал каждого: имя, возраст, откуда, где родня.

Он не мог их забрать: по закону они не были ни украдены, ни удержаны насильно, и всякий хозяин показывал, что взял по согласию родителей.

Он делал единственное, что мог: составлял списки и передавал их в комитет и Свиридову.

А из двадцати четырёх не нашлось ни одного.

Одиннадцать этих детей Морозов после вспоминал чаще, чем двадцать четырёх, которых искал.

Он не мог для них сделать ничего.

Ни один не был украден. Ни одного не удерживали силой. У девяти из одиннадцати родители были живы и сами их отдали — за харчи, потому что кормить было нечем.

Он записал их всех: имена, возраст, откуда, где мать.

И передал списки в комитет, где ему сказали то, что говорят в таких случаях всегда: благодарим, будет принято к сведению, средств нет.

Тогда он переменил направление.

Переменил он его после разговора с Бекетовым, и разговор этот стоит привести.

Аполлинарий Львович, разбиравший его бумаги по столу, посмотрел на списки и сказал:

— Александр Петрович, вы ищете детей.

— Ищу.

— А следовало бы искать её.

— Отчего?

— Оттого, что детей двадцать четыре и они рассеяны, а она одна, — сказал Бекетов. — Вы третий месяц ходите по адресам, где их может не быть. А она была в четырёх общежитиях, и там её видели десятки людей.

Морозов посидел молча.

— Аполлинарий Львович, вы правы, и это неприятно.

— Отчего неприятно?

— Оттого, что я это знал с ноября, — сказал Морозов, — и всё-таки ходил по подвалам. И знаете почему? Потому что в подвалах я мог хоть кого-нибудь найти. А по ней у меня было двенадцать описаний, из которых складывалась половина московских дам.

Он поехал в манеж — в то самое общежитие, где летом жила Каминская, — и три дня ходил там, разговаривая.

В манеже к ноябрю жило около семисот человек.

Это было огромное помещение, разгороженное на клетушки досками и одеялами; вдоль стен стояли нары в два яруса; посередине было пусто.

Пахло так, как пахнет там, где семьсот человек живут третий месяц.

Морозов ходил и спрашивал одно: не помнит ли кто женщину с книгой.

Разговаривать в манеже было трудно.

Люди боялись — не его лично, а всякого, кто приходит с вопросами: за три месяца через общежитие прошли и полиция, и санитарный надзор, и комитетские проверки, и всякий раз кто-нибудь после этого лишался пособия.

Морозов ходил три дня и первые полтора не получил ничего.

На второй день он переменил приём: перестал спрашивать и стал сидеть.

Он садился у стены, где грелись, и сидел час-другой, не задавая вопросов, — и к вечеру второго дня к нему стали подходить сами.

На третий день его свели с человеком, который помнил.

Это был старик-часовщик из Гродно, восьмидесяти двух лет, живший в манеже с августа с внучкой.

— Помню, — сказал он. — Она и к нам подходила.

— К вам?

— К Ривке моей, — сказал старик. — Ей двенадцать. Она спрашивала: не желаете ли устроить девочку в мастерскую, при деле, на всём готовом.

— И вы?

— И я сказал: нет, — сказал старик.

— Отчего?

Он посмотрел на Морозова снизу вверх — маленький, седой, в вязаной кофте поверх пиджака.

— Оттого, что я восемьдесят два года живу, — сказал он. — И оттого, что она у меня спросила про Ривку три вещи, и все три были не те.

Морозов присел рядом.

— Какие?

— Сколько лет, — сказал старик. — Здорова ли. И — есть ли ещё родня, кроме меня.

Он поднял палец.

— Вот третий вопрос. Молодой человек, я вам объясню, отчего он не тот. Ежели вы устраиваете ребёнка в мастерскую, вам не нужно знать, есть ли у него родня. Вам нужно знать, умеет ли он шить.

Морозов записал это дословно.

— Что вы ей ответили?

— Я ей ответил, что родни у нас полон город, — сказал старик и усмехнулся. — Соврал. У меня, кроме Ривки,