Всадники ниоткуда. Трилогия - Александр Иванович Абрамов

Зернов только плечами пожал: не все ли равно теперь? Мы уже этого не увидим. Дверцы кабины захлопнулись, тихо щелкнув, и фургон так же беззвучно и плавно, как и предыдущий, двинулся к фиолетовому тоннелю.

– Финис, – щегольнул любимым словечком Зернов.

Но мы-то знали, что до конца еще далеко.

Часть четвертая

Пепел Клааса

Глава 33

Гнев кардинала

Возвращались мы сквозь толщу фиолетового тумана или взвеси, не мешавшей дышать, но мешавшей видеть и слышать, как мне показалось, несколько дольше, чем когда въезжали в континуум. Может быть, с нас снимали какие-нибудь энцефалограммы с записью мыслей и выводов о модели земной жизни, построенной облаками в неизвестно каком уголке нашей или не нашей галактики. Не впечатление же наше о заводе-континууме интересовало «всадников ниоткуда» – тут для них все было привычно и слаженно. Неслаженной была жизнь, к которой мы возвращались.

Незаметно туман почернел, сгустился до ночной темноты, блеснули незнакомые звезды на небе, к которым я так и не мог привыкнуть, вблизи и вдали легли зубчатые тени леса. Мы выехали к повороту на шоссе, и машина остановилась. Тихонько щелкнув, открылись двери кабины; из лесной благостной тихости вдали донеслось конское ржание и совсем близко чьи-то слова и смех; машину, как обычно, поджидали спешившиеся патрульные. Зная, с какой стороны они подойдут к открытой кабине, мы выскочили с другой в темноту.

– Никого, – сказал, как мне показалось, разочарованно и тревожно голос подошедшего Оливье, а незнакомый голос очередного патрульного – я мало кого знал на заставе – спросил:

– Вы о чем, лейтенант? Ведь это же отъезжающая, а не прибывающая машина.

Оливье вздохнул; я отчетливо услышал, как он щелкнул сейчас же пальцами – признак тревоги и нетерпения, – и, честно говоря, обрадовался: беспокоится парень.

– Так, – сказал он патрульным, – порядок. Поезжайте.

И машина уже без нас растаяла в окружающей темноте.

Тень Оливье молча двинулась к лесу, где ждали стреноженные лошади. Он прибыл один вместо конюхов, и не за тем, чтобы только отвести лошадей на заставу, а потому что втайне надеялся на мое возвращение.

– Оливье! – позвал я.

Тень впереди остановилась.

– Ано?

Удивление, оборвавшаяся тревога, вмиг снятое напряжение и просто радость слились в этом негромком вскрике.

– Как видишь или, вернее, слышишь, – засмеялся я.

– Неужели оттуда?

– Оттуда.

Зернов и Мартин подошли ближе. Незачем было прятаться и оттягивать встречу.

– Эти с тобой? – спросил Оливье.

– Со мной. Это Борис. – Я дотронулся в темноте до Зернова. – А это Дон. Не зажигай фонаря – это не обязательно. Верные друзья и добрые парни.

– Плохих не выберешь, – отозвался Оливье.

– Их нужно поскорее отправить в Город. Мундиры, сам понимаешь, липовые. Включи по одному в патруль и отправь с какой-нибудь подходящей машиной.

– Куда?

– На улицу Дормуа.

Я имел в виду «Фото Фляш» – ателье, которое после гибели Маго и ухода Фляша в глубокое подполье удалось арендовать Зернову не без помощи Томпсона. Там он с Мартином мог переодеться и переждать до утра – не в полицейских же мундирах являться в «Омон».

– Посмотри маршруты рейсов и подбери парочку с остановками поблизости, – прибавил я.

– Зачем? Я их наизусть помню. Одиннадцатый и двенадцатый рейсы. Остановки у булочной Фрезера и у кафе Марди. Там близко.

Меня больше тревожило, как Зернов доберется до заставы: ездить верхом он так и не научился. Но Мартин меня успокоил:

– Доберемся. Езды всего четверть часа. Темно, и смеяться некому.

Так и добрались. Оставив друзей дожидаться у дороги – незачем было им привлекать внимание в полицейской казарме, – мы с Оливье прошли в дежурку.

– Включаюсь, – изрек торжественно Оливье.

Я сделал вид, что не понял.

– Во что?

– Во все, что бы ты ни предпринял. На меня тоже можно положиться.

– Верю. Но пока тебе лучше оставаться в стороне. Дело опасное, и рисковать не стоит.

Оливье обиделся:

– Я, кажется, никогда не был трусом.

– Знаю. Но ты не знаешь, на что мы идем.

– На грязное дело ты сам не пойдешь.

– Не пойду. Но сейчас, подчеркиваю, сейчас лезть в огонь незачем. Договоримся позже. Обязательно договоримся – обещаю. Пока же тебе, полицейскому, лучше не знать всего, что мы знаем.

– Ты тоже полицейский.

«Сказать или не сказать? Все равно сказать придется, если ищешь союзника. Для врага же Оливье и так знает больше, чем нужно. Достаточно для того, чтобы всех нас поставить к стенке. Рискну».

– Я разведчик во вражеском лагере, – не сказал – выдохнул я.

Но эффекта не получилось. Слова «разведчик» в нашем его понимании в словаре Оливье не было. Пришлось пояснить.

– Я из Сопротивления, понял?

– Я давно это понял, – сказал Оливье. – Добрые люди не идут в полицию.

– А ты?

Я знал, что Оливье – сын полицейского, и Оливье знал, что мне это известно. Но мне хотелось услышать его ответ.

– Я в мать, а не в отца, – признался он. – Галун меня не тешит. Тем более дела. – Он вздохнул и прибавил: – Я с тобой, Ано, что бы ни случилось дальше. И так уж случилось многое.

Он многозначительно замолчал, ожидая обещанного рассказа. И я рассказал обо всем, что мы видели за голубыми протуберанцами. О тайном тайных, неведомом даже самому Корсону Бойлу. То, что Оливье не понял, я обещал объяснить впоследствии: о «всадниках ниоткуда» походя не расскажешь. Но о заводе-континууме, созданном до Начала, пришлось выложить.

– Почему вы называете это континуумом? – спросил Оливье.

Объяснить было трудно: Оливье латыни не знал.

– Ты слушал когда-нибудь мессу?

– Конечно.

– На каком языке говорит кюре?

– На церковном.

– Это латынь, – сказал я. – А «континуум» по-латыни – нечто постоянное, вечное. Этот завод никогда не остановится и никогда не иссякнет.

– А если увеличится население?

– Увеличится и объем продукции. Сколько затребуем, столько и получим.

– Значит, не нужно уменьшать прирост населения?

– Конечно.

Оливье задумался: он получал и переваривал свой первый урок политграмоты.

– И можно снизить цены?

– На продукты? Бесспорно. Хоть вдвое. Можно даже раздавать их бесплатно, но тогда придется коренным образом изменить экономику Города. Сразу это трудно.

– Я