Рай без памяти - Александр Иванович Абрамов

Александр Абрамов, Сергей Абрамов

Рай без памяти

© А. И. Абрамов, С. А. Абрамов (наследник), 1968

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Часть первая

Мир входящему

Глава 1

«Гости съезжались на дачу»

Не помню, кто из нас процитировал Пушкина, когда наше такси отважно свернуло с Киевского шоссе в путаницу горбатых дачных проселков. Но цитата в точности соответствовала действительности: гости именно съезжались на дачу. Мои гости. Ирина уехала с академиком в Ригу на симпозиум биофизиков – Осовец не доверился другой стенографистке, – а я остался единственным и полновластным хозяином садового участка с коттеджем из фанеры, шестью эмбрионами яблонь и тремя березками у садовой калитки.

Гостей было трое: Мартин, приехавший из Нью-Йорка по маршруту «Интуриста» и без помощи локатора нащупавший меня в студийной монтажной, Толька Дьячук, оторванный нами от институтской ЭВМ, и Борис Аркадьевич Зернов, извлеченный с редакционной летучки в журнале «Земля и Вселенная». Три мушкетера и д’Артаньян, проникшие в тайну розовых облаков и одно время затмившие блеск всех земных звезд, от Сальвадора Дали до Жана Марэ. Судьба уготовила нам встречу не двадцать лет, а всего три года спустя, но температура дружеской радости была не менее оптимальной. Зернов даже забыл плащ на редакционной вешалке, но возвращаться мы не стали: машина к этому времени уже пересекла московскую кольцевую, а счетчик угрожающе достиг двухзначной цифры.

Встреча друзей состоялась на дачной веранде – за бутылкой настоящего скотча, привезенной Мартином, совсем как на пикнике где-нибудь в штате Мичиган, недалеко от Великих озер. Только вместо штата Мичиган был Нарофоминский район Московской области, а вместо Великих озер – невеликий Чуркинский пруд с относительно живописной рощицей на берегу, которую можно было пройти вдоль за пятнадцать минут, а поперек – за четыре. От нашей веранды до рощи было примерно сто метров дачной улички, пыльного проселка и вытоптанной травы по берегу пруда. Все эти географические подробности, как увидим, пригодятся в дальнейшем.

Всего три года прошло с нашего отъезда из Гренландии, а память уже успела стушевать многое. Капризная и непрочная штука эта человеческая память, как дешевый старый будильник: иногда звенит, когда это совсем не нужно, и молчит, когда вы так на него надеетесь. Совсем недавно, казалось, исчезли розовые облака, изменившие облик нашей планеты, а газеты и радио уже ищут свежих мелодий для своих ежедневных запевок. Правда, еще пишут о новых курортах, вырастающих как грибы после дождя на берегах потеплевших рек и морей, о комфортабельном плавании через Северный полюс и о снежных беретиках, надеющихся дорасти до былых снежных шапок на Кавказе и в Гималаях. Но серьезные разговоры о феномене розовых облаков ведутся только на страницах научных изданий. Честно говоря, и мы их между собой не ведем, как постаревшие мушкетеры, давно забывшие о подвесках королевы. Д’Артаньян вернулся в приемную короля, а я – в монтажную киностудии. Ирина делит обязанности строгой жены с еще большей строгостью секретаря академика. Толька по-прежнему вычерчивает карты циклонов и антициклонов, а Мартин осваивает амплуа нью-йоркского газетчика. Лишь Зернов, где-то обобщающий материалы Парижского конгресса, до сих пор верен памяти пережитого, и лишь в его присутствии наши встречи нет-нет да вернутся к мечтательному «А помнишь?». «А помнишь собрание в столовке Мирного?», «А где сейчас Мак-Эду?», «А дуэль свою помнишь?», «А фиолетовое пятно?».

И сейчас это «помнишь» вновь зазвучало за нашим столом.

– А помнишь пресс-конференцию в отеле «Омон»?

– Мартин не был, – поправляет Зернов.

– Я другое помню. Коньяк в Сен-Дизье – мечта!

– Борис, а как мы с тобой на лестнице сидели! В «Омоне», помнишь?

Разговор идет по-английски, и Мартин тотчас же вмешивается:

– Я другую лестницу помню.

– Это какую?

– В казино. Как я по ней из автомата полоснул.

– И кончился Ланге. Кстати, ты, говорят, потом его живого встретил?

– Было дело. Без автомата.

– Жалеешь?

– Зачем? Прямой справа – и он уже слюнки пустил.

– А Этьен?

Мартин морщится:

– Он уже мертвый был, когда я ему о девушке из казино напомнил. «Иес, сэр, ноу, сэр». А глаза стеклянные.

Минутное молчание, и я спешу переменить тему:

– Женился?

– Нет. Девчонки нет подходящей.

– А Мария?

– Вернулся из Гренландии, а она уже замужем. Не верила, говорит, что вернусь. Кстати, знаешь, за кем? За тем полицейским-оборотнем, которому я башку продырявил, а он даже не пошатнулся. В жизни он штучка, между прочим. Геракл с медными пуговицами. Три фута в поперечнике.

Мартин вздохнул, и я снова переменил тему:

– Старика видишь?

– Томпсона? Нет. Он сейчас в Пасадене грейпфруты выращивает. Вот такие. – Мартин показывает что-то вроде арбуза.

– Занятный старик, – говорит Зернов.

Но я отрубаю:

– Вредный.

– Нет, – задумчиво поправляет Мартин. – Честный. Только…

– …без чувства юмора, – смеется Зернов.

Мартин весело подхватывает:

– Потому он меня и уволил в Гренландии.

– Когда?

– Вас еще не было. Мы только-только фиолетовое пятно обнаружили. Он все: вакуум да вакуум. И пристал. «Вы, говорит, о вакууме Дирака слышали?» Ну а я честно: «Нет, сэр». – «А кто такой Дирак, знаете?» Я опять: «Нет, сэр». – «А Эйнштейн?» – «Ну, об этом я слышал еще в колледже. Служил парень в бюро патентов, а потом теорию относительности придумал». – «А что, – говорит, – стимулировало открытие этой теории?» – «Заработать хотелось, сэр». Ну, он меня и уволил. Тут же. Приказал выдать наградные и отправить в Уманак. В Уманак я вылетел за вами, а наградные все-таки выплатили. Не мелочился старик.

Почему-то стало темнее, хотя до вечера было еще далеко.

– Гроза, что ли, собирается? – спросил я, выглядывая с веранды.

– Гроза прогнозом не предусмотрена. Без осадков, – важно сказал Толька.

– Все прогнозы врут, наши тоже, – сказал он. – А ведь и в самом деле темнеет.

Я повернул выключатель на стенке, но лампочка не зажглась.

– Выключили на линии. Говорю – гроза.

Но Толька все еще сопротивлялся: признать нашу правоту не позволял престиж.

– Ни одной же тучки нет. Откуда гроза? Да и темнеет не дальше рощи. За ней светло.

Но что-то на небе все же привлекло его внимание. Он нахмурился. Какой-то сумеречный