"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— И как живёте? — спросил Морозов.

— Живём, — сказал староста. — Хлеб-то нынче дорог, это нам не худо. Худо, что покупать не на что и работать некому.

Двор Кузьминых стоял на краю деревни, у самой речки.

Изба была старая, но крепкая: пятистенка, крытая дранкой, с новыми венцами снизу — подводили года три-четыре назад.

Морозов остановился у ворот и постоял с минуту, разглядывая, — по привычке, которая за три года стала второй природой.

Двор был не бедный и не богатый: корова, три овцы, сарай, поленница. Огород вскопан. На плетне сушились горшки.

Хозяйство женское: всё сделано, но сделано с задержкой — поленница сложена криво, крыша сарая подперта жердью там, где следовало перекрыть.

Прежде чем войти, он обошёл двор кругом — не таясь, а как ходит человек, разглядывающий чужое хозяйство.

Он смотрел на две вещи.

Первая: не бедствуют ли. Дом, в котором за полгода умер работник, виден с улицы — по непочиненному, по нескошенному, по тому, что не сделано вовремя.

Здесь было сделано всё, только с задержкой.

Вторая: спрашивал ли кто-нибудь до него. За три года он выучил, что в деревне всякий приезжий оставляет след и что, если по этому делу приезжали прежде, ему об этом скажут в первые же полчаса — и скажут не ему, а друг другу, при нём.

Он вошёл.

Встретила его сноха — женщина лет тридцати пяти, в платке, с закатанными рукавами, и на лице у неё было то самое выражение, с каким в деревне встречают начальство: не испуг, а готовность к неприятности.

— Я из московской полиции, — сказал Морозов. — По делу о краже, что была у вас в феврале.

Она заметно расслабилась.

— Так ведь искали уже, — сказала она. — Урядник приезжал, писал.

— Я по своей части. Разрешите зайти?

В избе было чисто и пусто той пустотой, какая бывает в доме, откуда недавно вынесли покойника: вещи стоят, а человека нет, и это видно по тому, как они стоят.

Морозов прочёл её за минуту, как читал за три года сотню чужих домов.

Изба — левая половина: печь, стол, лавки, полати, пять икон в углу. Здесь жили пятеро.

Горница — правая, за стеной, со своей печкой-голландкой: кровать, сундук, стул, окно в сад.

Здесь жила одна.

И горница была прибрана так, как прибирают комнату, в которую больше не входят: постель застелена, на столе ничего, занавеска задёрнута.

Он спросил об этом сразу, потому что это было первое, что бросилось в глаза:

— Вы сюда после смерти заходите?

Сноха отвела глаза.

— Прибирать хожу.

— И всё?

— И всё, — сказала она.

Морозов сел на лавку, куда указали, и начал не с кражи.

Он начал с того, с чего начинал всегда: с человека.

— Расскажите мне про Аграфену Сидоровну.

Сноха посмотрела на него с недоумением.

— Про свекровь?

— Про неё.

И она рассказала.

Аграфена Сидоровна Кузьмина, пятидесяти девяти лет, вдова. Прожила в этом дворе сорок лет, с замужества. Двое сыновей: старший, Пётр, тридцати восьми лет, дома по белому билету — грыжа; младший, Степан, тридцати одного, на войне с четырнадцатого года, писем от него нет с осени.

Хозяйство она держала сама и держала крепко.

— Строгая была?

— Строгая, — сказала сноха. — А по-хорошему. Она у нас всё знала: и когда сеять, и когда корову крыть, и кто в деревне чем болен. К ней ходили спрашивать.

— А сама она про эту бляху что говорила? — спросил Морозов позже, когда разговор уже шёл о краже.

Сноха подумала.

— Она её раза три доставала, — сказала она. — При мне. Развернёт, посмотрит и обратно.

— Зачем?

— А не знаю. Она мне однажды сказала: гляди, Пелагеюшка, дед мой её из-под Тюмени привёз, как с солдатчины шёл.

Морозов очень медленно поднял голову.

— Откуда привёз?

— Из Сибири, — сказала сноха. — Он у нас в николаевские времена служил, двадцать пять лет, и оттуда шёл пешком.

Морозов записал это и подчеркнул трижды.

Первая строка в списке Лунёва — «Кузьмины, дер. Заречье Тверской губ., взята в 1906» — оказалась не началом, а серединой.

До Кузьминых была Сибирь, и был солдат, шедший домой пешком с двадцатипятилетней службы, — и было это, судя по срокам, лет за сорок до того, как бугровщики вскрыли Сивую Могилу.

— Здорова была?

— До Рождества здорова, — сказала женщина. — Она, барин, в свои годы за двоих работала. Она у нас и жала, и дрова колола.

— А после Рождества?

Сноха помолчала.

— А после Рождества слегла, — сказала она.

— А в доме кто ещё?

— Пётр с семьёй, — сказала сноха. — Я, стало быть, Петрова жена. И трое ребят: Дуня семнадцати, Ванька двенадцати и меньшой, четырёх.

— И все в одной избе?

— В одной. У нас пятистенок: горница да изба. Свекровь в горнице, мы в избе.

Морозов записал расположение: горница отдельно, с своей печью, и в ней жила одна старуха.

Это было важно, и он это отметил, но объяснять не стал.

Он достал книжку.

— Расскажите подробно. Как началось.

Началось, по её словам, так.

На второй день Рождества старуха пожаловалась на слабость. Отлежалась день, встала. Через неделю опять слегла.

К Крещению уже не вставала совсем.

— Что болело?

— Ничего, — сказала сноха. — В том и дело, барин. Мы её пытали: где болит? А она говорит: нигде. Слабость, говорит.

Морозов записывал, и рука у него была спокойна.

Он слышал эту фразу второй раз в жизни.

Первый был в мае четырнадцатого года, в деревне Успенское Тобольской губернии, в избе Ефима Рябова, который второй год не вставал и который сказал ему то же самое: «Ничего, барин. В том и беда, что ничего. Слабость».

— Фельдшера звали?

— Не звали, — сказала сноха, и в голосе у неё впервые появилось оправдание. — Барин, до фельдшера двадцать две версты, а лошадь одна, и в январе снега были. И потом... — Она отвела глаза. — Она сама не велела.

— Отчего?

— Она сказала: не тратьтесь.

Морозов записал и это.

— Ела?

— Плохо. К весне вовсе перестала.

— В памяти была?

— До последнего дня, — сказала сноха. — Она