"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Из них ответов получил около семидесяти.

Из семидесяти полезных было девять.

Из девяти два переменили всё: письмо смоленского делопроизводителя, лежавшее у него сейчас в кармане, и приписка тобольского урядника про февральскую кражу.

Написал он и в Тюмень — Свищову, для передачи, и написал длинно, на шести страницах.

Он изложил всё: сроки, расстояние, характер болезни, вынос вещи и пятьдесят дней до смерти. Приложил свои шесть правил света, дополненные седьмым — о шести саженях. И в конце написал то, ради чего, в сущности, и садился.

«Гавріилъ Кондратьевичъ, передайте ему слѣдующее.

Я въ мартѣ прошлаго года настоялъ на томъ, чтобы четверымъ вернули выборъ. Онъ согласился.

Изъ четверыхъ: одна вдова продала вещь за четыре рубля, одинъ отказался, одинъ взялъ себѣ и держитъ въ отдаленіи отъ жилья, а четвёртая взяла и черезъ семь мѣсяцевъ слегла и умерла.

Я не пишу этого въ упрёкъ себѣ и не прошу утѣшенія.

Я пишу, чтобы это было записано у него въ тетрадяхъ такъ же, какъ записываются прочіе случаи. Ежели онъ полвѣка ведётъ счётъ — пусть этотъ счётъ будетъ полнымъ.

И припишите, что совѣтъ былъ мой».

Ответ от Свищова пришёл в августе и был короткий.

«Александръ Петровичъ.

Передалъ. Онъ прочёлъ два раза и велѣлъ отвѣтить тебѣ такъ:

„Записано. Тетрадь за 1916 годъ, листъ 41. Противъ имени поставлено: по совѣту А. П. М.

И передайте ему, что за полвѣка онъ первый, кто попросилъ записать свою ошибку въ мою книгу“.

Самъ онъ съ марта не встаётъ. Кранцъ говоритъ — сердце».

А после сел за стол, достал тетрадь и записал последнюю за этот май строчку.

«3 іюня 1916 г. Пенза, Чембарскій уѣздъ.

Она жива.

Стало быть, всё, что я о себѣ рѣшилъ въ мартѣ, надлежитъ рѣшать заново».

Александр Фрост

Сорок одно, не установлено. Мороз идёт по следу книга 20

Глава 1 (96)

Ответ из Пензы пришёл двенадцатого июля.

Он был третьим из четырёх — губернское правление отписалось в июне общей фразой, комитет промолчал вовсе, — и пришёл от переселенческого управления, от делопроизводителя, подписавшегося неразборчиво.

Морозов вскрыл конверт у себя в комнате стола и прочёл стоя.

«На отношеніе Ваше отъ 4 іюня с. г. симъ сообщается, что партія бѣженцевъ въ 140 душъ, прибывшая изъ Смоленска 3 декабря 1915 г., расселена по волостямъ Чембарскаго и Керенскаго уѣздовъ.

По спискамъ значится: Ерёмина Прасковья Петрова, вдова, 49 лѣтъ, водворена въ с. Свищёвка Чембарскаго уѣзда, у крестьянина Аверьянова.

По свѣдѣніямъ на 1 мая с. г. проживаетъ тамъ же».

Морозов прочёл это дважды, положил лист на стол и сел.

Проживает там же.

На первое мая — то есть два с половиной месяца назад — она была жива и жила в селе Свищёвка Чембарского уезда Пензенской губернии, в чужом доме, у крестьянина Аверьянова.

Первое, что он сделал, — проверил.

Он написал в чембарское уездное полицейское управление и в волостное правление, запросив подтверждения, и оба ответа пришли к двадцатому июля.

Оба подтверждали.

Это была работа лишняя и, если по совести, ненужная: переселенческое управление в таких сведениях не ошибается, а он потерял неделю.

Он сделал её потому, что не мог поверить с одного раза, и записал себе честно: «Провѣрялъ не дѣло, а себя».

Он посидел минуту, потом взял карту.

От Москвы до Пензы — по Московско-Казанской дороге, около семисот вёрст, сутки с небольшим. От Пензы до Чембара — восемьдесят вёрст на лошадях. От Чембара до Свищёвки — вёрст двадцать.

Двое суток пути в один конец.

Он положил карту и стал думать о том, о чём не думал девять месяцев, потому что не было надобности.

Что он ей скажет.

Морозов думал об этом неделю.

Он думал об этом по ночам, потому что днём работал, и к концу недели поймал себя на том, что за семь дней трижды написал в постановлениях не то слово.

Он думал об этом как о деле — раскладывая на листе, выписывая возможности и вычёркивая, — потому что иначе не умел, и потому, что иначе это делалось невыносимым.

Возможностей было три.

Первая: не ехать.

Написать ей письмо, послать денег, устроить через комитет перевод в лучшее место и никогда не показываться.

Это было безопасно и это было подло, и Морозов вычеркнул её последней, после трёх дней.

Вторая: ехать и назваться.

То есть приехать в Свищёвку, войти в чужую избу, сказать «здравствуй, Паша» — и ждать.

Он расписал, что произойдёт дальше, по минутам, и расписал честно.

Она посмотрит на него. Она увидит лицо своего брата, постаревшее на четыре года, — то самое лицо, которое она нянчила, когда ему было пять лет.

И дальше — одно из двух.

Либо она бросится к нему, и тогда начнётся то, чего он не выдержит: она будет говорить, вспоминать, называть имена, спрашивать про то, чего он не знает, — и через два дня, через неделю, через месяц она поймёт. Не умом, а тем способом, каким понимают женщины, вырастившие человека: что перед ней не он.

Либо она поймёт сразу.

И тогда — Морозов записал это и подчеркнул — она сделает не то, чего он боялся четыре года.

Она не побежит в полицию.

Женщина сорока девяти лет, вдова, беженка, живущая из милости в чужом доме, увидевшая брата, который не брат, — не идёт заявлять. Она сходит с ума или молчит.

И третья возможность, которую он выписал на четвёртый день и над которой просидел вечер.

Ехать и не назваться.

Приехать по делу — по любому делу, какое можно выдумать законно, — увидеть её, убедиться, что жива и устроена, сделать для неё что можно и уехать.

Не солгав ей ни в чём, кроме одного: кто он.

Морозов выбрал третью.

Он выбирал её три дня и на третий поймал себя на том, что подбирает доводы под уже принятое решение, — приём, который за четыре года не раз ловил у чужих следователей и всякий раз ставил им в вину.

Он проверил себя: выписал доводы за вторую возможность и постарался написать их как можно сильнее.

Что она имеет право знать.

Что он четыре года живёт чужим именем и обязан хотя бы одному человеку сказать правду.

Что она единственная на свете, кто помнит того человека, и что, промолчав, он