"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

«О страхѣ.

Я четыре года боялся, что она меня узнаетъ и выдастъ.

Нынче установлено: она меня не узнала, а ежели бы узнала — не выдала бы, потому что выдавать некому и незачѣмъ.

Стало быть, страхъ мой былъ ложенъ отъ начала до конца.

И стало быть, четыре года я жилъ съ оглядкою на опасность, которой не существовало.

Записываю сіе не въ утѣшеніе, а какъ ошибку въ расчётѣ. Слѣдователь, четыре года державшій въ головѣ невѣрное допущеніе, обязанъ это записать».

Утром он пошёл в чембарскую земскую управу.

Он пробыл там до полудня и вышел с двумя бумагами.

Первая: отношение уездной земской управы о том, что в селе Свищёвка потребна швея для работ по земскому заказу — пошив белья для лазарета, устроенного земством в Чембаре.

Вторая: подряд на имя Ерёминой Прасковьи Петровой, вдовы, на пошив белья по цене двадцать копеек с рубахи, с выдачей материала от земства.

Обошлось это в три часа разговоров, одно письмо от него по форме и — Морозов это отметил и записал — семнадцать рублей, отданных им из своих в кассу земства «на первоначальную закупку материала».

Взял их у него член управы, немолодой врач по фамилии Терентьев, и взял с оговоркой:

— Милостивый государь, вы понимаете, что я вам расписки не дам? У нас на такие статьи расхода нет.

— Понимаю.

— И понимаете, что я могу их положить в карман?

— Понимаете вы, — сказал Морозов. — А я понимаю, что не положите.

Врач посмотрел на него и хмыкнул.

— Отчего это вам эта швея так дорога?

Морозов подумал.

— Оттого, — сказал он, — что она пуд с четвертью швейной машины двенадцать дней несла на себе. Такие люди, Иван Кузьмич, редки, и их следует беречь по хозяйственным соображениям.

С самим Аверьяновым Морозов тоже поговорил — коротко, по-начальственному, и поговорил нарочно.

Хозяин, мужик лет сорока пяти, держался осторожно.

— Прасковья Петровна у вас восьмой месяц.

— Восьмой.

— Довольны ею?

— Довольны, — сказал Аверьянов. — Шьёт хорошо. И тихая.

— А ежели работать не сможет?

Мужик посмотрел на него.

— Так ведь это как выйдет, — сказал он осторожно. — У нас, барин, свои трое да старуха.

— Понятно, — сказал Морозов.

Он не стал ни грозить, ни просить. Он сделал третье: сказал, что по земскому заказу Ерёмина будет получать материал от управы и деньги от управы, и что за неё, стало быть, в дом придёт доход.

И увидел, как у мужика переменилось лицо.

Земский заказ означал следующее.

Прасковья Петровна получала работу не от хозяина, а от земства, и получала за неё деньги — рублей двенадцать в месяц вместо семи.

С этого дня она переставала быть человеком, которого держат из милости, и делалась подрядчицей: маленькой, на двенадцать рублей, — но такой, которую в избе держат уже не за угол, а за то, что она в дом приносит.

И — что было важнее всего — земский заказ вносился в книги, и всякий, кто через год или через десять лет захотел бы её найти, нашёл бы по этим книгам.

Морозов сделал и второе.

Он зашёл к тому же врачу и попросил осмотреть её при случае.

— Она в двадцати двух верстах, — сказал Терентьев.

— Знаю. Я не прошу ехать нарочно. Я прошу: когда будете в той стороне.

— Я в той стороне бываю раз в два месяца.

— Раз в два месяца лучше, чем никогда, — сказал Морозов и положил на стол ещё десять рублей. — А это за лекарство, если понадобится.

Врач посмотрел на деньги.

— Милостивый государь, — сказал он. — Я двадцать шесть лет в уезде и повидал всякого. Скажите мне честно: она вам кто?

Морозов ответил не сразу.

— Она сестра человека, которому я обязан, — сказал он.

Это была правда.

Он сделал и третье, о чём после не жалел ни разу.

Он зашёл к чембарскому нотариусу и составил бумагу.

Бумага была простая: свидетельство о том, что Ерёмина Прасковья Петрова, вдова, сорока девяти лет, водворена в селе Свищёвка Чембарского уезда, состоит подрядчицей земской управы по пошиву белья и что о её местопребывании имеются сведения в таких-то книгах.

Один экземпляр он оставил у нотариуса, второй взял себе.

Смысл был тот же, что и с земским подрядом, и Морозов записал его в тетради одной строкой:

«Человѣкъ, о которомъ есть три бумаги въ трёхъ мѣстахъ, не пропадаетъ безслѣдно. Это единственное, что я могу для нея сдѣлать наверняка».

В Свищёвку он больше не поехал.

Уже собравшись выезжать, он сделал последнее и, пожалуй, самое трудное.

Он написал ей записку — от чиновника, а не от брата.

«Прасковья Петровна.

Симъ увѣдомляю, что земская управа Чембарскаго уѣзда даётъ Вамъ подрядъ на пошивъ бѣлья, о чёмъ Вамъ сообщатъ въ ближайшіе дни.

По моей части всё, что слѣдовало, исполнено.

О братѣ Вашемъ справки наведу.

Чиновникъ для порученій Московской сыскной полиціи Морозовъ».

Он перечитал это, положил в конверт и отдал старосте для передачи.

Подписывать своей фамилией было рискованно: она стояла в записке дважды и могла заставить её задуматься.

Он подписал.

Он выехал в Пензу двадцать девятого июля, не заходя во двор Аверьянова и не прощаясь, — и это было единственное, о чём он после жалел четыре года.

Он объяснил себе, отчего не пошёл.

Оттого, что второй разговор был бы уже не проверкой водворения. Оттого, что она бы спросила, надолго ли он в уезде. Оттого, что при втором разговоре она посмотрела бы на него внимательнее.

И оттого, что он не был уверен, что во второй раз выдержит.

Уже в Пензе, на вокзале, дожидаясь поезда, он записал в тетради то, что обдумывал всю дорогу от Чембара.

«Итогъ.

Установлено: жива, устроена, здоровьемъ плоха, но не бѣдствуетъ. Мною сдѣлано: земскій подрядъ, врачъ, три бумаги въ трёхъ мѣстахъ.

Не сдѣлано: ничего изъ того, что слѣдовало бы сдѣлать брату.

Я четыре года боялся ея, какъ боятся свидѣтеля.

А она оказалась не свидѣтелемъ, а человѣкомъ, у котораго я взялъ брата и не отдалъ ничего взамѣнъ, кромѣ двѣнадцати рублей въ мѣсяцъ земскаго заказа.

Записываю сіе не для того, чтобы себя корить. Корить себя — дѣло безполезное и, кромѣ того, пріятное: человѣкъ, который себя коритъ, чувствуетъ себя лучше, а дѣлаетъ то же самое.