"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Ланской не подходил по единственному, но решающему признаку: он был левша.

Морозов установил это, посмотрев на образцы его писем через приказчика лавки, где тот брал в долг, и убедился лично, поговорив с ним под предлогом опроса по другому делу.

Наклон в описях шёл вправо и шёл с нажимом, характерным для правой руки.

— И это всё? — сказал Клементьев. — Из-за наклона?

— Из-за наклона, — сказал Морозов. — Виктор Аркадьевич, человек может подделать почерк. Человек не может писать пять описей подряд, быстро, при семи свидетелях, другой рукой.

Третье направление было — вещи.

Из семи ограблений было унесено, по описям самих же грабителей, около одиннадцати тысяч рублей деньгами и вещей рублей на четыре тысячи.

Вещи Морозов расписал в реестр — тот самый, который завёл в июне, — и разослал по всем местам, где вещь может всплыть: в четыре ссудные кассы, шести скупщикам, имевшим патент, и на два базара.

Всплыло за три месяца немногое.

В ноябре в ссудной кассе на Барнаульской заложили золотые часы с монограммой — те самые, из дома Мошкина.

Заложил их человек, назвавшийся Ивановым, и Морозов, приехав через сутки, нашёл только запись и приметы.

Приметы были: рослый, лет сорока, молчаливый.

Тот самый, третий.

— И это всё? — сказал Клементьев.

— Пока всё, — сказал Морозов. — Виктор Аркадьевич, реестр не ловит вора. Реестр показывает, что вор в городе и что он вещи закладывает, а не увозит.

Двадцать шестого октября в Ново-Николаевск пришла телеграмма о том, что в Петрограде власть перешла к советам.

Морозов узнал об этом на службе, к полудню, и первое, что он сделал, — посмотрел на календарь.

Двадцать шестое октября.

Он помнил это число с четырнадцатого года и четыре года держал его в голове как дальнюю точку.

Теперь точка настала, и оказалось, что за ней ничего не видно.

Он знал, что будет дальше, — но знал крупно: гражданская война, Колчак в Сибири, красные, интервенция.

Он не знал ни одной подробности того, что будет в этом городе на этой неделе.

И, впервые за четыре года, обнаружил, что его знание кончилось.

Вечером двадцать шестого он записал в тетради то, что обдумывал четыре года и что оказалось короче, чем он думал.

«26 октября 1917 г.

Вотъ и всё.

Я четыре года держалъ въ головѣ это число и полагалъ, что въ этотъ день со мною что-нибудь сдѣлается.

Ничего не сдѣлалось. Я сидѣлъ надъ описями и разбиралъ почеркъ, а въ полдень мнѣ сказали.

И вотъ что я нынче понялъ.

Всё, что я зналъ о будущемъ, кончилось.

До сего дня я зналъ впередъ: войну, отступленіе, февраль, октябрь. Я зналъ дурно и крупно, а всё-таки зналъ.

А дальше у меня въ головѣ только слова: гражданская война, Колчакъ, красные, а послѣ двадцатый годъ и всё.

Ни числа, ни имени, ни улицы.

Стало быть, съ нынѣшняго дня я живу такъ же, какъ всѣ вокругъ: не зная, что будетъ въ будущемъ мѣсяцѣ.

И, признаться, мнѣ отъ этого легче».

В Ново-Николаевске переворот прошёл не так, как в столицах, и прошёл в две очереди.

Двадцать восьмого октября совет рабочих и солдатских депутатов объявил, что берёт власть.

Городская дума и комитет с этим не согласились.

Две недели в городе существовало две власти сразу, и обе издавали распоряжения, и обе выдавали мандаты.

Морозов, наблюдавший это со своей колокольни, отметил единственное, что имело значение для его работы: печатей стало больше.

Окончательно всё решилось в декабре.

Тринадцатого декабря совет распустил городскую думу, и с этого дня власть в городе принадлежала совету.

Милиция была переименована.

Декабрьские перемены Морозов пережил спокойнее, чем мартовские, и записал, отчего.

В марте он был человеком без места, картотека которого стояла в коридоре, и всё зависело от того, вспомнят ли о нём.

В декабре у него было отделение из шести человек, сто сорок законченных дел и репутация.

Он записал это и приписал ниже то, что счёл важнейшим:

«Всякая новая власть, придя, ищетъ, кого убрать и кого оставить.

Убираютъ тѣхъ, кто былъ виденъ. Оставляютъ тѣхъ, безъ кого станетъ работа.

Оттого человѣку, желающему пережить перемѣну, надлежитъ дѣлать не громкое, а нужное.

Сіе, впрочемъ, годится лишь до тѣхъ поръ, покуда новая власть чего-нибудь хочетъ, кромѣ власти».

Клементьева сместили двадцатого декабря.

Он ушёл спокойно — сдал дела, подписал бумаги и на прощание зашёл к Морозову.

Прежде того, впрочем, он сделал одну вещь, о которой Морозов узнал позже и которую после вспоминал.

Двадцатого декабря, сдавая дела, Клементьев подписал последним распоряжением бумагу о том, что розыскное отделение при милиции сохраняется в прежнем составе и с прежним заведующим.

Бумага эта была написана уходящим начальником, не имевшим уже никакой власти, и не значила по существу ничего.

И всё-таки Морозов вклеил её в дело первым листом — потому что за пять лет выучил: бумага, ничего не значащая сегодня, через месяц оказывается единственным основанием, на которое можно сослаться.

— Александр Петрович. Я ухожу.

— Знаю.

— Вас, я полагаю, оставят, — сказал Клементьев. — Вы человек нужный и не политический.

— Может быть.

— А я политический, — сказал бывший начальник милиции. — Я эсер, и этого мне довольно.

Он постоял.

— Я вам скажу одну вещь, и после уйду. Я в марте вас брать не хотел. Я вас взял оттого, что вы принесли мне папку в шестьдесят один лист.

— Помню.

— Так вот, — сказал Клементьев. — За девять месяцев вы у меня закончили сто сорок дел, и по семнадцати из них люди пошли под суд. И я нынче, уходя, думаю, что это единственное, что я тут успел сделать путного.

Он протянул руку.

— Держитесь, Александр Петрович. И вот вам совет от юриста: что бы дальше ни было, ведите бумагу правильно. Бумага, ведённая правильно, переживает всякую власть.

Морозов пожал ему руку.

Он не стал говорить, что четыре года твердит эту фразу сам и что в марте видел, как за три дня сгорело четыре года такой бумаги.

Три недели между роспуском думы и приходом нового начальника отделение работало само по себе, и Морозов после называл эти три недели самыми спокойными за весь семнадцатый год.

Никто не спрашивал отчётов. Никто не вызывал в комитет. Никто не ставил условий.

Они просто работали: закончили четыре дела и завели шесть.

И в эти же три недели Морозов сделал