По прозвищу Святой. Книга 4 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Из строя, один за другим, выходили названные люди, становились в указанном месте.

Максим насчитал тридцать два человека, когда дошло до двух Ивановых и одного Ильина.

Затем выкликнули Кривенко Евгения Корниловича.

Никто не вышел.

— Кривенко Евгений Корнилович! — повторил очкастый переводчик.

— Не поднялся он напостроение, господин хороший, — раздался чей-то скрипучий голос из строя. — Лежит пластом на нарах. Плохо ему, весь горит. Доктора бы. Или лекарства какого.

Ага, подумал Максим. Доктора и лекарства. Как же.

— Что случилось? — надменно осведомился комендант по-немецки.

Переводчик доложил.

— Продолжай, — махнул рукой комендант.

— Колядин Николай Иванович! — выкрикнул переводчик.

Максим вышел из строя и присоединился к тем, кого вызвали раньше.

Всего выкликнули восемьдесят шесть человек.

Всех их, за исключением неизвестного Максиму заболевшего Кривенко, построили в колонну по три, под охраной вывели за ворота лагеря и повели по зимней дороге к станции.

Максим шёл вместесо всеми, слушал, как под ногами скрипит снег, окидывал взглядом заснеженные чуть холмистые поля, там и сям покрытые редкими голыми рощицами, и старался не думать о том, что его ждёт. О чём тут думать, если он даже не знает, куда их отправляют? Однако всё равно думалось.

— Слышь, земляк, — негромко окликнул его справа среднего роста худой, заросший рыжеватой щетиной, мужичок лет за тридцать в красноармейской шинели без знаков различия и каком-то старом облезлом треухе. — Не знаешь, куда нас?

Максим покосился на мужичка. Чем-то тот напоминал исхудавшего и побитого жизнью, но по-прежнему хитрого, увёртливого и даже не теряющего оптимизма лиса. Возможно, едва уловимой улыбкой на длинных губах. Или острым, словно принюхивающимся ко всему подряд, носу. Или светло-карим, с рыжинкой, живым и быстрым глазам.

— Как звать? — спросил он.

— Меня? — охотно откликнулся тот. — Олег. Фамилия — Лучик. Красноармеец Олег Лучик. То есть, конечно, бывший красноармеец. Как все мы здесь. Попал в плен под Вязьмой.

— Ещё под Вязьмой?

— Ну да. С тех пор по лагерям. Чуть не сдох. Да и сдох бы, но немцы узнали, что я умею рисовать и чертить и сделали предложение, от которого было трудно отказаться.

— Догадываюсь, — сказал Максим и протянул руку. — Коля. Тоже красноармеец… Бывший.

— Казак, что ли? Кубанка на тебе, гляжу.

— Дед был казак, — сказал Максим. — Отец — сын казачий, а я хрен собачий.

— Извини, — сказал Олег, которого Максим уже прозвал про себя Лисом. — Я-то по штабам больше. Карты там чертить, наглядная агитация, девок голых штабистам рисовать, — он хихикнул.

— Умеешь?

— А то, — ухмыльнулся Лис. — Тоже хочешь? Нарисую, даст бог.

— Нет, спасибо, — улыбнулся Максим. Чем-то этот бывший красноармеец Олег Лучик ему приглянулся.

Он сунул руку в карман полушубка, вытащил, завёрнутый в вощёную бумагу кусок хлеба, который оставил со вчерашнего ужина. Развернул, протянул хлеб попутчику. — Будешь?

Лучик воровато огляделся, схватил хлеб и в два укуса съел его, как не было.

— Спасибо, — сказал искренне. — Век не забуду.

— Schweigen! — раздался грубый окрик конвоира. — Nicht reden! [1]

— Потом поговорим, — шепнул Максим и приложил палец к губам.

На станции уже ждал старый пыхтящий паровозик, к которому было прицеплено три вагона-теплушки и столько же открытых платформ. На каждой из них под брезентом угадывались силуэты танков.

Их колонну выстроили у вагонов в три шеренги.

Унтер-офицер из охраны в сопровождении двух солдат и одной овчарки прошёлся вдоль строя, считая военнопленных по головам.

— Гут, — сказал удовлетворённо и продолжил громко, перейдя на ломаный русский. — Сейчас мы открыть цвай вагон! Вы садить туда. Там есть печь и вода. Печь — топить. Нары — спать. Вам дать хлеб. Быть тихо. Кто шуметь кричать — того стрелять.

Он оглядел строй ледяным взглядом. Строй молчал.

Унтер-офицер махнул рукой:

— Macht auf! [2]

Солдаты отвалили в стороны двери теплушек.

— Alles einsteigen! [3]

Строй сломался, люди полезли по вагонам.

— Держись меня, — сказал Максим Лису и протиснулся вперёд, выставив локти.

Влез в теплушку одним из первых, быстро занял два места на нарах поближе к печке-буржуйке, установленной в центре вагона.

— Это твоё, — показал Олегу.

— Спасибо, — поблагодарил тот, усаживаясь. — Интересно, куда нас повезут?

— Приедем — узнаем, — пожал плечами Максим. — Но не думаю, что снова в лагерь.

— Почему?

— Вагоны утеплённые, с печкой. Даже дрова есть. Бак с водой. Хлеб обещали. Они хотят довезти всех в целости и сохранности, иначе запихали бы в обычные «телятники» и — мама не горюй.

Вагон заполнялся.

— Эй вы, фраера.

Максим поднял глаза.

Перед их нарами остановились трое. Один постарше, двое помоложе — справа и слева. Все трое худые, подвижные, словно на шарнирах, с хищными тёмными лицами уголовников. Пальцы — в синих перстнях-наколках. У того, что постарше, главаря, ножевой шрам на пол-лица.

— Это ты мне? — небрежно осведомился Максим.

— Тебе, тебе, — сказал главарь. — И корешу твоему. Собрали манатки и быстро канайте отсюда. Это наши шконки. Только клифт оставь — главарь кивнул на полушубок Максима. — Он мнекости согреет холодной ночью.

Максим почувствовал на себе тревожный взгляд Лиса.

Не ссы, Олежек, подумал. Всё нормально будет.

— Блатота недорезанная, — сказал Максим, чуть подобравшись. — По плодам их узнаете их [4]. Что, тюремные порядки решили здесь навести? Хрен вам по всей морде, а не ваши порядки. Проходите мимо, пока я добрый. Увижу или услышу вас ещё раз, добрым быть перестану.

— Ах ты сука, — главарь, как ему показалось мгновенно, выхватил из рукава заточенный до остроты шила гвоздь и ткнул им Максима в лицо, целясь в глаз.

Не попал, конечно.

Максим перехватил руку и сделал ей очень больно, одновременно соскакивая с нар.

Уголовник взвыл.

Не дожидаясь, пока его дружки сообразят, в чём дело, Максим ударил ладонью в основание носа одному, после чего развернулся и заехал локтем в горло второму.

Затем, чтобы не осталось ни малейших сомнений в том, кто здесь главный, ухватил первого уголовника за голову и от души врезал ему коленом по лицу, ломая нос и в кровь разбивая губы.

После чего подобрал с пола гвоздь-шило, сунул его в карман и, как ни в чём не бывало, уселся на