"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Гаврила Прохорович. А вы знали, что он эту бляшку летом выкопал?

— Знал, — сказал Сысоев. — Вся деревня знала.

— И что про неё говорили?

Сысоев посмотрел на него.

— Говорили, что дурная, — сказал он. — У Степана мальчонка с августа лежит, так бабы и говорили: от бляшки.

— И вы верили?

— А чего ж не верить, — сказал он. — У нас всякий знает: которые из бугров берут, у тех в дому худо.

Морозов положил перо.

— Гаврила Прохорович, вы понимаете, что вы сказали?

— Чего?

— Вы полагали, что вещь эта приносит несчастье, — сказал Морозов. — И убили человека за деньги, вырученные от её продажи.

Сысоев подумал.

— Так деньги-то не бляшка, — сказал он.

Он сказал это без всякой насмешки и без вызова — просто объяснил очевидное человеку, который почему-то не понимает.

— Гаврила Прохорович, — сказал Морозов. — А ежели бы он не продал её, а вёз с собой?

Сысоев посмотрел на него и подумал по-настоящему — секунд десять.

— Тогда бы я не пошёл, — сказал он.

— Отчего?

— А что мне с ней делать? — сказал Сысоев. — Она дурная. Её в дом не понесёшь.

Морозов записал и это и подчеркнул дважды.

Морозов записал это дословно и после, вечером, переписал в тетрадь.

«Вся деревня знала, что вещь дурная, и вся деревня полагала, что ребёнокъ отъ нея слёгъ.

И тотъ же человѣкъ, который сіе полагалъ, убилъ за деньги, вырученныя за нея.

Изъ чего слѣдуетъ, что вѣра въ несчастье не удерживаетъ ни отъ чего.

Она есть не запретъ, а объясненіе: людямъ надобно знать, отчего худо, и всё.

А поступаютъ они по-прежнему».

Глава 5 (130)

Счёт, о котором говорил Свиридов, Морозов начал в декабре.

Он взялся за это сам и понимал, что делает работу, которая не относится ни к какому его делу и которой не поручал никто.

Он выбрал четыре деревни: Ерестную, Малый Оёш, Бугры и Кривощёково.

Выбирал он их по трём условиям и записал условия прежде, чем ехать.

Первое: деревни должны стоять на курганной земле, чтобы вещи в них вообще встречались.

Второе: они не должны быть соседними, чтобы в них не рассказывали друг про друга.

И третье, о котором он думал дольше всего: он не должен знать заранее, в каком дворе что лежит.

Последнее и было самым существенным.

«Ежели я поѣду въ ту деревню, гдѣ мнѣ уже извѣстенъ больной, я найду при нёмъ вещь и сочту сіе подтвержденіемъ.

А надлежитъ обойти всѣ дворы подрядъ и считать то, что есть, а не то, чего я жду».

Все четыре стояли на курганной земле, во всех четырёх копали погреба, и во всех четырёх, по его сведениям, находили.

Порядок он установил такой.

Сперва обойти дворы и установить, в скольких есть выкопанные вещи: медные или каменные, с изображением зверя.

После — не спрашивая о вещах, установить, в скольких дворах есть лежачие больные.

И только потом сложить.

Второе он поручил не себе: Мария Игнатьевна обходила дворы и спрашивала о больных под предлогом, который в двадцать первом году не вызывал ни малейшего подозрения, — она составляла сведения для уездного отдела здравоохранения о нуждающихся в медицинской помощи.

Порядок опроса Морозов написал ей на листе и просил держаться его буквально.

«1. О вещахъ не спрашивать вовсе, ни намёкомъ.

2. Спрашивать: есть ли въ дому лежачій, сколько лѣтъ, съ какого мѣсяца, чѣмъ боленъ по мнѣнію домашнихъ, былъ ли фельдшеръ.

3. Записывать то, что скажутъ, безъ поправокъ. Ежели скажутъ „отъ сглазу“ — писать „отъ сглазу“.

4. Дворы обходить подрядъ, не пропуская ни одного, включая тѣ, гдѣ заранѣе видно, что больныхъ нѣтъ».

Четвёртый пункт он объяснил отдельно:

— Мария Игнатьевна, самое важное — это дворы, где никто не болен. Их будет девять из десяти, и они покажутся вам пустой работой. Они и есть вся работа.

Это, между прочим, было правдой: такие сведения действительно собирались, и она их действительно передала.

Работа эта была самой странной за девять лет, и Морозов отдавал себе в этом отчёт.

Он, заведующий уголовным розыском города с семьюдесятью тысячами жителей, в свободные дни ездил по деревням и считал дворы.

Он не мог объяснить этого никому.

Пантелееву он сказал правду наполовину: что проверяет по делу Ефимова, много ли в уезде копают курганы и не идёт ли это промыслом.

Это было законно — раскопки без разрешения воспрещались — и на две трети верно.

Марии Игнатьевне он не объяснил вовсе, и она не спросила.

Она вообще за пять лет службы не задала ему ни одного вопроса о том, зачем.

А Шумскому — которому шёл двадцать четвёртый год и который к двадцать второму году вёл дела не хуже самого Морозова — он сказал так:

— Иван Никитич, я в этом деле себе не хозяин. Я вам скажу, что оно есть, и не скажу, что оно такое.

— И не надо, — сказал Шумский.

— Отчего не надо?

— Оттого, Александр Петрович, что я при вас шестой год, — сказал он. — И ежели вы чего-нибудь не говорите, стало быть, на то есть причина, а спрашивать — только вас же и подводить.

Работа заняла январь и февраль двадцать второго года.

Итог Морозов свёл первого марта и свёл на одном листе.

Дворов обойдено — триста девяносто четыре.

В них дворов, где имеется выкопанная вещь означенного рода, — сорок один.

Из этих сорока одного двор, где есть лежачий больной, — одиннадцать.

В остальных трёхстах пятидесяти трёх дворах лежачих больных — сорок восемь.

Морозов посчитал.

В дворах с вещами больных было двадцать шесть на сотню.

В дворах без вещей — тринадцать с половиной на сотню.

Вдвое.

Он сидел над этими двумя цифрами весь вечер.

А после сделал то, чего Свиридов ему не говорил и до чего дошёл сам.

Он стал разбирать эти одиннадцать по одному.

Из одиннадцати:

в трёх вещь лежала в жилой комнате, ближе двух аршин от того места, где спит больной;

в двух — в сундуке в той же комнате, но дальше;

в четырёх — в сенях, в амбаре, в чулане, то есть вне жилья;

и в двух хозяева не могли сказать, где она лежит, потому что не