"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Шумский затребовал из управления все работы Копылова за три года — сто девять отводов — и посадил на них двоих.

Сличали с планами, какие нашлись.

За девять дней нашли расхождения по шести участкам: всякий раз граница была сдвинута в одну и ту же сторону, и всякий раз сдвинутая земля отходила частному лицу.

— И это при том, что планов почти нет, — сказал Шумский. — А будь они все, я думаю, вышло бы вдвое.

Вышло втрое: в двадцать шестом году по тетради нашли девятнадцать.

Копылова взяли двадцать второго ноября.

Он запирался двое суток и запирался грамотно: отвечал коротко, не объяснял лишнего и на всякий вопрос требовал предъявить основание.

Морозов не давил.

Он выложил ему на третье утро четыре вещи, по одной, с промежутками.

Первую — справку о расходах за два года при жалованье в сорок восемь рублей.

Вторую — шесть отводов с расхождениями, сличённых с планами.

Третью — показание жильца о том, что Копылов был у Сташевского в июле.

И четвёртую, последнюю, — пятую тетрадь, найденную при обыске у него в комнате, в чемодане под кроватью.

После четвёртой он замолчал на минуту и сказал:

— Я не хотел.

Он сознался на третьи сутки, и признание его было таким, какого Морозов за двенадцать лет не слышал ни разу.

Он убил не за деньги.

Верней — деньги были, но не они были первым.

Копылов служил землемером третий год и третий год отводил участки в городе, который делался краевым центром.

И за эти три года он отвёл на Обском проспекте, по собственному признанию, одиннадцать участков — с ошибками.

Ошибки были не случайные: он сдвигал границы на пять-десять саженей, и сдвинутая земля отходила тем, кто платил.

За три года он получил на этом около четырёх тысяч рублей.

А в июле двадцать пятого года он пришёл к Сташевскому по служебной надобности — уточнить старую межу, — и старик, разбирая при нём свои тетради, сказал ему между делом одну вещь.

Он сказал, что по пятой тетради у него сходится не всё.

Что на Обском проспекте по нынешним отводам земли выходит на сто двадцать саженей меньше, чем было по плану тринадцатого года.

И что он полагает сообщить об этом в управление, когда сведёт окончательно.

— И вы поняли, — сказал Морозов.

— Понял, — сказал Копылов.

— И сколько вы ждали?

— Два месяца, — сказал землемер. — Я всё думал, что он забудет.

— А что вы делали эти два месяца?

Копылов посмотрел на него.

— Ходил мимо, — сказал он. — Я, товарищ инспектор, два месяца всякую неделю проходил по Ядринцевской и смотрел на его окно.

— Зачем?

— Не знаю, — сказал он. — Я всё думал: вот нынче свет не горит, стало быть, он уже помер сам, и мне ничего не надо делать.

Морозов записал это дословно.

За двенадцать лет он слышал десятки объяснений того, как человек доходит до убийства, и ни одно не было таким.

Этот два месяца ждал, что за него решится само.

Морозов записал и это и после, вечером, переписал в тетрадь.

«Старикъ шестидесяти трёхъ лѣтъ тридцать одинъ годъ выписывалъ межи — по своей охотѣ, безъ жалованья и безъ порученія.

Его убили за то, что у него не сошлись сто двадцать саженей.

И убилъ его не тотъ, кому онъ помѣшалъ въ большомъ дѣлѣ съ двумястами сорока саженями въ центрѣ, а тотъ, кому онъ помѣшалъ въ маломъ».

Пятую тетрадь нашли при обыске у Копылова.

Он её не сжёг.

На вопрос, отчего, он ответил то, что за двенадцать лет Морозов слышал в разных словах восемь раз:

— Хотел сперва посмотреть, что там ещё.

По тетради после, в двадцать шестом году, управление проверило отводы за три года и нашло расхождения по девятнадцати участкам.

Копылова судили в марте двадцать шестого.

Ему дали восемь лет за убийство и злоупотребление; Ланского — год за покушение на подкуп; Терентьев по делу не проходил вовсе, и участок его так и не был восстановлен.

А восемь тетрадей Сташевского Морозов передал в земельное управление по акту.

Девятую он передал отдельно, приложив к ней записку на одном листе.

«Настоящія тетради составлены гражданиномъ Сташевскимъ В. П. въ теченіе тридцати одного года по его личному почину.

Онѣ содержатъ свѣдѣнія о межахъ и владѣніяхъ по четырёмъ уѣздамъ за сорокъ лѣтъ, каковыхъ свѣдѣній въ дѣлахъ не имѣется, ибо дѣла утрачены.

Полагалъ бы необходимымъ снять съ нихъ копію и хранить въ двухъ мѣстахъ.

Основаніе: изъ девяти тетрадей одна была похищена и едва не уничтожена, а прочія восемь пролежали два мѣсяца въ сундукѣ въ комнатѣ, гдѣ по нынѣшнему положенію проживаетъ три семьи».

Копию сняли.

Морозов проверил это лично в мае двадцать шестого и записал у себя: «Сняли. Хранятъ въ двухъ мѣстахъ. Десятая моя записка подѣйствовала — третья изъ десяти».

Пластину — ту, что лежала на дне сундука, — он вернул не сразу.

Он держал её при деле до марта двадцать шестого, а после, когда приговор вступил в силу и вещественные доказательства подлежали разрешению, подал рапорт.

В рапорте значилось, что означенная пластина к делу отношения не имеет, наследников у покойного нет, дочь его находится за границей, и что податель просит передать её в губернский музей как предмет древности.

Резолюция была: передать.

Он отвёз её сам и отдал Незлобину.

— Тридцать пятая, — сказал заведующий музеем, сверившись с описью. — Александр Петрович, а откуда она у покойного?

— Не знаю, — сказал Морозов. — Я спрашивал в управлении и у соседей. Никто не знает. Он о ней никому не говорил.

— И в тетрадях нет?

— Нет.

Незлобин записал в инвентарь: «№ 35. Пластина мѣдная, зверь. Происхожденіе неизвѣстно. Поступила отъ угол. розыска 14 марта 1926 г.»

Морозов посмотрел на эту строчку.

Из сорока восьми у него теперь было тридцать пять.

Пять числились утраченными.

Одна лежала где-то в Петрограде, в казённом шкафу, о котором он не знал ничего с семнадцатого года.

И семь оставались неизвестно где.

Он посидел у Незлобина ещё полчаса — они пили чай, и заведующий рассказывал, что музею обещают в двадцать седьмом году отдельное здание, — а после пошёл домой пешком через весь город.

Стоял март двадцать шестого года.

Двенадцатого февраля город переименовали: он стал Новосибирском, и на вывесках учреждений уже перебивали названия.

Морозов шёл