Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Вы оба сумасшедшие, — выдохнул Егор, вжимаясь в стену, будто можно было вдавиться в штукатурку и исчезнуть.

— Возможно, — согласился Илья с той лёгкостью, с какой люди пьют воду из-под крана. — Но зато у нас план.

— У вас — план, а у меня — жизнь! — Егор даже сам услышал, как голос у него дрожит, но не остановился. — И я её, простите, пока не отдавал!

— Не ты выбираешь, доктор, — прохрипел Лев. — Мы все уже выбрали.

— Ну конечно, коллективное решение. Совет по жертвоприношениям при Наркомвремени, да? — отрезал Егор, на миг почувствовав себя не героем, а тем, кто не сдал зачёт по групповой терапии.

Илья, как ни в чём не бывало, подвинул к нему кружку — жестяную, облупленную, с царапинами, будто в ней не настой, а вся старая Москва.

— Пей.

— Что это? — Егор насторожился, но пальцы сами потянулись к теплу.

— Настой, — просто ответил Илья, и взгляд у него был такой, будто он всю жизнь только этим и лечил.

— Опять ваш настой? — переспросил Егор, с сомнением заглянув в мутную глубину.

— От страха помогает.

— А можно — от идиотизма? — фыркнул Егор.

— Нет таких трав, — спокойно сказал Илья, налив себе и Льву.

В этот момент радио в углу затрещало громче, как будто кто-то вцепился в провода. Сквозь шум и треск прорвался голос — хриплый, с наигранной тревогой:

— Враг народа замечен в центре! Повторяю, враг народа...

Голос прервался, снова зашуршало, и Егор вдруг понял, что это объявление — про него. Или, может быть, про всех здесь сидящих. Или вообще про любого, кто ещё способен думать в этом городе, где границы между паранойей и реальностью давно стёрлись вместе с номерами на старых дверях.

— Это про нас, — сказал Егор, глядя на дрожащую стрелку радиоприёмника, как будто та могла хоть что-то объяснить.

— Не исключено, — пожал плечами Илья, подливая мутного настоя в кружку Льву.

Лев отмахнулся, будто устал не только от крови, но и от всех новостей вместе взятых.

— Пусть идут. Всё равно поздно.

— Может, всё-таки сбежим? — предложил Егор, голос сорвался между шуткой и настоящей надеждой. — Я, конечно, не герой, но в бегах у меня есть опыт.

— Некуда, — отрезал Лев. — Время замкнулось.

— Вы так говорите, будто это электросеть.

— Почти, — кивнул Лев. — Если не закрыть — всё сгорит.

— И чтобы не сгорело — я должен умереть? — прошептал Егор, уже не пытаясь держаться за иронию.

— Примерно.

— Примерно?! — воскликнул Егор, и его собственный голос прозвучал чужим даже ему самому.

— Не обязательно навсегда, — вставил Илья. — Иногда возвращаются.

— О, прекрасно! — скривился Егор. — А гарантия есть? Сертификат, печать, подпись?

— Нет, — Лев смотрел ему прямо в глаза. — Только вера.

Егор медленно провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с себя не только пыль и пот, но и весь этот сон, который никак не хотел кончаться. За стеной радио хрипело, лампа мигала, и в этом затхлом, странном складе на краю рушащейся Москвы вдруг стало ясно: чудеса здесь не прописаны. Только выбор, только шаг — и только вера, что время, может быть, простит и таких, как он.

— Вера... Господи, я двадцать лет лечил людей от веры в голоса в голове, а теперь сам разговариваю с фанатиком и алхимиком, — выдохнул Егор, и голос у него прозвучал тускло, будто из-под толстого слоя пыли.

— Доктор, — сказал Илья спокойно, не глядя в глаза, — если вы откажетесь, погибнут тысячи.

— Тысячи чего? Людей? Теней? Газетных вырезок? — с горечью спросил Егор, сжимая кружку так, что посуда скрипнула.

— Всё сразу, — отрезал Лев, и лицо у него стало совсем жёстким, как у хирурга, который уже не может ничего исправить, кроме собственной вины. — Этот город трещит. Вчера в Зубовском тоннеле время остановилось — трамвай замёрз на полпути, пассажиры до сих пор висят.

— Висят? — переспросил Егор, сжимая руками виски, будто хотел раздавить головную боль пальцами.

— Да. Как мухи в янтаре.

— Ну конечно, — горько усмехнулся Егор. — А в соседнем дворе, наверное, продают сувениры из застывших соседей.

— Доктор! — Лев с трудом поднялся, опираясь на край стола, как на последний бастион. — Ты думаешь, я не хотел бы другого выхода?

— Хотел бы — и придумал, — буркнул Егор. — Например, коллективное самоубийство без участия психиатра.

— Хватит! — голос Льва расколол комнату, кулак опустился на стол, и цилиндр подпрыгнул, выронив тонкую искру, которая с тихим треском погасла в воздухе. — Или ты — или Москва.

Всё на миг стихло. Радио трещало в углу, как на костре. За стеной, будто в такт гулким мыслям, прозвучали шаги — тяжёлые, синхронные, неотвратимые, как движение самой истории.

Егор опустил взгляд на цилиндр. Металл светился сиреневым, чуть подрагивающим, почти живым светом, в котором было больше ответа, чем в любой теории. Свет этот бил в глаза неярко, но пронзительно, и в нём отражалось всё: город, шаги, страх, и даже та самая вера, от которой он столько лет отучал своих пациентов — а теперь она, кажется, была единственной инструкцией.

— Если я соглашусь... — Егор сам удивился, как спокойно прозвучали эти слова. Как будто разговор был о чём-то простом, про полоскание горла или утреннюю зарядку.

— Тогда, — сказал Илья, глядя на него с той кроткой серьёзностью, какой бывают старики-учителя, — город, может быть, проснётся.

— А если нет?

— Тогда и не узнаем.

Тишина затянулась. Егор смотрел то на карту, исчерканную жгучими крестами, то на колеблющуюся в сквозняке лампу, то на Льва — бледного, измотанного, но цепляющегося за эту жизнь, как за край простыни.

Потом он сел на ящик. Почувствовал, как жёсткое дерево впивается в кости, и это, странным образом, стало якорем.

— Ну что ж, — выдохнул он наконец, — психиатр так психиатр. Будем лечить время. Без наркоза.

Илья усмехнулся — коротко, устало, с той улыбкой, в которой всегда больше горечи, чем радости.

— Вот и хорошо, — кивнул он. — Главное — не двигайся.

— А если будет больно?

—