Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

не осталось ни партитуры, ни жалости. Ноги не слушались совсем — они тянулись куда-то в пол, где-то терялись, но рука… Рука, сжимавшая цилиндр, цеплялась за жизнь, как энтузиаст, который приходит на субботник после закрытия страны.

Внизу — в жаркой, трещащей утробе улицы — всё было полно огня. Пахло резиной, горелым маслом, и ещё чем-то особым, безошибочно человеческим — страхом. Теперь Егор знал: у страха есть свой запах, и он не забывается. Где-то впереди чернела баррикада — три перевёрнутых грузовика, между ними ящики, шинели, мешки с мукой, в которые давно забрался пепел. Всё это дымилось, шипело, трещало, словно вся улица собралась варить суп из отчаяния и безнадёжности.

— Помогите… — выдохнул он сипло, и сам не поверил, что это его голос. — Воды… хоть глоток…

Никто не ответил. Только за баррикадой, хрипя и булькая, взвыло радио: «Вражеское вторжение! Всем гражданам — к оружию!», и тут же эфир рванулся в треск, в свист, в нескончаемые помехи — будто кто-то вгрызался зубами в сам воздух.

Егор продолжал ползти. За ним тянулась кровавая полоса — длинная, красная, как след улитки, которая решила уползти из этого мира, не спросив разрешения. На полпути его пальцы наткнулись на что-то твёрдое — ящик с патронами. Он вцепился, попытался подтянуться, но сил не хватило: всё кончилось в один миг. Егор рухнул лицом в лужу масла и крови — и мир на секунду стал тёплым, липким и абсолютно чужим.

— Отлично, — прохрипел он в масляную лужу, — доктор Небесный добрался до дна. Теперь бы ещё с этого дна выгрести… да хотя бы не утонуть.

В тот же миг щёлкнул затвор. Из-за ящика, глухо, резко, будто по команде, донёсся женский голос — хриплый, но звонкий:

— Руки не дёргай, стрелять буду!

Егор попытался поднять голову, увидел только стальной ствол, выныривающий из щели, и тень, отбрасываемую на мешки.

— Можно не надо? — сипло, с отчаянной вежливостью попросил он. — Я, между прочим, пацифист. И пациент одновременно.

В узкой прорези между ящиками на долю секунды мелькнуло лицо — жёсткое, измазанное копотью, через щёку резан шрам, а глаза такие, что даже прожектору пришлось бы уступить.

— Небесный? — от удивления она выругалась коротко, по-шахтёрски. — Чёрт! Лев успел!

Егор моргнул. Всё это уже напоминало дурную пьесу, где роли раздавали пьяным призракам.

— Простите, кто успел? И куда? — выдавил Егор, вцепившись в ящик так, будто он был последним пунктом назначения.

— Молчи! — рявкнула женщина, и тут же выстрелила куда-то поверх его головы. Из-за дымящегося грузовика кто-то коротко вскрикнул, скрылся из виду, и всё вокруг на секунду притихло.

— Лев передал, что ты идёшь! — бросила она, и в голосе её прозвучала смесь раздражения и чего-то похожего на облегчение.

— «Идёшь» — это громко сказано, — пробормотал Егор, отплёвываясь кровью. — Ползу, да и то с перебоями.

Женщина, похоже, его не слушала. Она проскользнула через баррикаду, одним рывком ухватила Егора за рукав, попыталась дернуть вверх — ткань тут же треснула, оставив в её руке кусок обмотки.

— Да ты вся развалина, — буркнула она, осматривая его. — Как ты вообще дышишь?

— По старой памяти, — выдавил Егор.

— Держись! — Она схватила его за плечо, рванула — и тут же по мостовой осталась ещё одна красная полоса: очень личная, очень человеческая.

— Аккуратней! — прохрипел он, едва не лишившись сознания. — У меня каждая кость на учёте, и все со стажем!

— Молчи и ползи! — рявкнула она, в голосе не было ни сантимента, ни времени на жалость.

Она тащила его через мешки с мукой. Один из них лопнул — белое облако осело на плечах, волосы, залепило щеки, и теперь они оба, измазанные кровью, сажей и мукой, были похожи на пару недопечённых хлебцев, решивших сбежать с витрины в самый худший день в истории города.

— Тамара, — сказала она вдруг, будто отрезала лишние детали вместе с остатками его рубашки. — Археолог.

— Приятно познакомиться, — выдохнул Егор, пытаясь не показать, насколько ему сейчас не до светских бесед. — Я — Небесный, психиатр. Временно не практикующий.

— Сразу видно, — хмыкнула Тамара, даже не пытаясь скрыть иронию.

Она схватила его за воротник, одним движением втянула внутрь подвала, и с силой захлопнула люк. Снаружи тут же заорали — свист, выстрелы, какой-то вой, кто-то прокричал «Держать!» и растворился в облаке пара, как призрак в сюжете плохой радиопьесы.

В подвале пахло мукой, керосином и безысходностью. Стены были облуплены, где-то наверху подрагивали лампы, качаясь в такт новым взрывам. На столе лежала карта Москвы, вся изрешечённая крестами, стрелками, пометками. Радиоприёмник сипел из угла, как старый кот: «…Москва… не покидать… сохраняйте спокойствие…».

— Спокойствие, — процедил Егор, оглядываясь, — гениально. Пусть ещё предложат заняться физкультурой.

Тамара наконец опустила наган, вытерла лоб тыльной стороной ладони и пристально, по-деловому глянула ему в глаза, как смотрят на найденную под землёй кость: не то ли это, за чем всю жизнь охотились, или просто очередной исторический мусор.

— Цилиндр при тебе? — голос её прозвучал не как вопрос, а как приказ на обыск.

— Ага, — Егор показал окровавленную ладонь, в которой всё ещё прятался этот кусок тёмного металла. — Всегда с собой. Хотите — могу даже в рассрочку, только проценты не спрашивайте.

— Отдай, — коротко сказала Тамара.

— А может, сперва объясните, что это вообще было там наверху? — хрипло возмутился Егор. — Потому что, если честно, с моей точки зрения мир слегка перегрелся. Не помню, чтобы так было прописано в уставе психиатров.

— Сфера над Кремлём, — не теряя ни секунды, начала она, затягивая ремень на кобуре, словно готовилась к новой войне. — Сердце эпох. Древний механизм.

— Древний? — переспросил он, чуть ухмыляясь сквозь боль. — Это что, допетровский Wi-Fi?

— Не язви, — бросила Тамара. — НКВД нашли его в тридцать шестом. Думали — энергетический проект, нашли в старых туннелях под городом. Активировали. Получили это.

— Ну да, классика жанра: включили — а выключать уже некому, — буркнул Егор, затянувшись сарказмом вместо воздуха.

Она шагнула к нему, глаза горели — и тут же резко схватила его за грудки, будто вытаскивала на свет не человека, а самую главную улику в истории этого бардака.

— Слушай внимательно, доктор, — сказала