Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Факелы зажигались один за другим, освещая стены — а фрески вдоль прохода вытягивали к нему руки: кто с мольбой, кто с укором, кто просто ради массовки, будто все были не против поучаствовать в сеансе коллективного покаяния.

Он остановился, только врезавшись в гроб — массивный, дубовый, с начищенными рёбрами, с буквами, вырезанными топорно и зло: «АНАФЕМА». Крышка чуть подрагивала, будто кто-то внутри прильнул ухом, подслушивая — не идёт ли очередной внеплановый осмотр.

— Только не говорите, что сейчас и он заговорит, — прошептал Егор, отступая, чувствуя, как внутри всё сжимается в плотный шарик тревоги.

Крышка гроба, массивная, с трещиной посередине, медленно приподнялась. Послышался глухой, прокуренный временем голос:

— Предатель…

— Ну прекрасно, — выдохнул Егор, опускаясь на ближайший камень, откинув осколок цилиндра на колени. — На сегодня у меня уже есть диагноз, приговор и некролог. Осталось только квитанцию дождаться, желательно без комиссии.

Позади, из темноты, вполз фиолетовый свет — осторожно, с тем почтением, с каким в кабинет входит инспектор налоговой, когда у тебя явно не сходится баланс.

Рудаков вышел из стены бесшумно, в развевающемся мундире, весь сияющий рунами. Глаза у него горели — не просто смотрели, а выжигали, как прожекторы парадного входа, когда на улице минус тридцать и очередь за хлебом. Золотые руны на груди двигались, складываясь в надпись: «Долг родине — вечен». Егор успел прочесть и даже внутренне кивнуть — ну а что, не поспоришь.

— Ты не сбежишь, доктор, — голос у Рудакова был стальной, будто шёл по радио, забитому статиками. — Москва — твоя клетка.

— Я-то думал, Москва — это мой диагноз, — пробормотал Егор, хмыкнув.

— Твоя кровь откроет путь! — сказал Рудаков, шагнув ближе.

— Ну да, — согласился Егор, — и, вероятно, потом закроет НЭП, если ещё что-то останется.

Рука Рудакова вытянулась, стала длиннее тени, заскользила по полу, почти касаясь крошек мозаики. Воздух стал вязким, пульсирующим, как в метро в час пик.

Егор сжал осколок цилиндра — крепко, как только мог. Кровь выступила на ладони, капнула — густо, чётко, ритмично, как метроном перед крушением оркестра. Пол под ногами вдруг зашевелился, будто глубоко под ним включили какой-то старый, забытый механизм. Камни затряслись, загули, и где-то в этих вибрациях уже стучало чужое сердце.

— Что ты сделал?! — рявкнул Рудаков, и гул его голоса прокатился по подземелью, словно сбежавший поезд.

— Да ничего особенного, — отозвался Егор, вытирая пот со лба запёкшейся рукой. — Просто решил, что если кровь у нас тут универсальный ключ, пусть уже откроет что-нибудь полезное. Ну, хотя бы выход — желательно без сопровождения.

С потолка тут же посыпался песок, мелкая крошка застучала по плечам, по рукам. Все факелы, как по команде, вспыхнули разом, бросая сумасшедшие, пляшущие тени на фрески. А фрески вдруг завыли — все разом, и князь, и монах, и боярыня, и даже тот самый святой, что до этого мирно крестился. В этом хоре было что-то от переполненного отделения неотложки, где все кричат наперебой, но ни одного дежурного не видно.

Знакомый князь Иван III, вырисованный с особым почтением к отечественному строительству, снова поднял свой длинный палец, но теперь не просто угрожающе, а командно, с нажимом — будто принимал экзамен по метафизике:

— К алтарю! — рявкнул он с такой уверенностью, что стены едва не просели.

— Да понял я! — крикнул Егор, прыгая на ходу в сторону лабиринта. — Хватит уже орать, я иду! Не все же тут бессмертные!

Он рванул вперёд, в глубину, туда, где стены сходились под острым углом, а свет превращался в сплошное фиолетовое марево, и каждый его шаг отзывался не эхом, а тяжёлым, глухим биением — не то сердца, не то вечного московского метро.

И впервые за всё это безумное время Егор улыбнулся, странно легко, с оттенком безнадёжной решимости:

— Ну что ж, — пробормотал он, крепче сжимая осколок цилиндра, — пора на приём к самому Хранителю… Может, у него, в отличие от Рудакова, хоть талон выдают.

Глава 47: Алтарь древних

Подземелье встретило Егора не просто темнотой, а плотным звуком, в котором что-то тянулось — низкое, равномерное, будто прямо под плитами кто-то завёл гигантский дизель из тех, что работают всегда, даже если приказ давно отменён. Пол дрожал, неуверенно, как старый лифт между этажами. Руны на плитах мигали, то гасли, то вспыхивали, точно лампочки в коридоре ЖЭКа, где электрик давно махнул рукой.

Черепа на стенах — некогда украшение, теперь жюри — ухмылялись, каждый по-своему: один с насмешкой, другой явно с интересом, третий так, будто уже составил список, кому из них достанется новая голова.

Егор, запыхавшийся, вполз в зал, споткнулся о невидимую ступеньку, чуть не растянулся на шестиугольных плитах, блестящих, как новая оргтехника для закрытых кабинетов. Воздух здесь был тяжёлый, густой, вперемешку с ладаном, копотью и чем-то едко-серным, напоминающим провалившийся эксперимент в газовой лаборатории.

В центре — алтарь. Чёрный, как мартовская ночь без фонарей, гладкий, холодный, отполированный до параноидальной чистоты — такой стол, что только в НКВД и видел.

— Ну вот, — выдохнул Егор, хватаясь за бок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Торжественный финал. Не хватает только оркестра и плаката: «Партия благодарит за участие».

Он осторожно сделал шаг вперёд. Над головой свод вдруг пошёл волнами: в темноте зажглись искусственные звёзды, и медленно, очень медленно начали вращаться, как планетарий для тайных собраний. Егор уставился вверх и пробормотал сквозь зубы:

— Господи, тут даже космос работает по расписанию…

Рудаков вынырнул из стены, почти беззвучно, точно ветер из закрытого окна. Лицо его — то ли стеклянное, то ли теневое, то ли просто невозможное для восприятия. Шёл, не касаясь пола, а вслед за ним — голоса, много голосов, будто он был не один, а целый хор кладбищенских сторожей, охраняющих покой и порядок среди черепов.

— Доктор… — протянул Рудаков, будто пел, будто затягивал мелодию, которая должна была завершить всё и сразу. — Вот и конец.

— Нет, — выдавил из себя Егор, пятясь, стараясь держаться на ногах. — Конец был тогда, когда я согласился на эксперимент. Всё остальное — просто очень длинная, плохо написанная аннотация.

— Твоя кровь откроет Сердце, — сказал