Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Конечно. Я уже понял: тут всё только кровью и открывается. Ни одной нормальной кнопки не завезли, ни кодового замка… — Егор пробормотал, чувствуя, как пересыхает во рту.

Рудаков приблизился, руны на его форме вспыхнули так, что по залу прошёл золотой отблеск. Лицо его становилось всё менее человеческим, всё больше — механическим, пустым.

— Не шути, доктор, — его голос теперь был плотный, гулкий, как шаги по пустому коридору. — Ты не понимаешь, что держишь в руках.

— Понимаю, — Егор вскинул руку, окровавленный осколок цилиндра тускло сверкнул в дрожащих пальцах. — Примерно как топор в руке хирурга. Главное — не дрожать. Остальное приложится.

— Ты думаешь, у тебя есть выбор? — вкрадчиво, почти с жалостью спросил Рудаков.

— Ну, если честно, — пожал плечами Егор, — надеялся хотя бы на варианты. Знаете, как в тех тестах: “умереть быстро” и “умереть с эффектами”.

Рудаков шагнул ближе, и тень его вытянулась, скользнула по полу и, мягко, как шёлк, легла на плечо Егора. Холод прошёл по коже, как будто его бросили в морозильник, где только что закончились консервы, но остался этот самый доктор — один, с осколком и последним словом.

— Ты ведь понимаешь, — прошипел Рудаков, и в его голосе скрежетал металл, — ты сам всё это вызвал.

— Да уж, — выдохнул Егор, лихорадочно озираясь, чтобы не встречаться взглядом с этими не-человеческими глазами. — Эксперимент века: как из психиатра сделать историческое недоразумение.

— Твоя кровь вернёт порядок, — настаивал Рудаков, как будто это была не угроза, а инструкция на последней странице секретного документа.

— Ага, — отозвался Егор, сбивчиво усмехаясь, — и заодно, может быть, вернёт горячую воду в доме на Пресне? Списком, если можно!

Рудаков рванулся вперёд, но Егор дернулся быстрее — отшатнулся, цилиндр выскользнул из окровавленной ладони, и он схватил его другой рукой. Острая грань полоснула по ладони, кровь брызнула — густо, сразу, будто кто-то подрезал вену памяти. Алтарь загудел, низко, с внутренним напряжением, будто внутри проснулся старый компрессор, забытый ещё с эпохи перестройки.

— Доктор! — крикнул Рудаков, уже не голосом, а всем залом, всей подземной Москвой. — Стой!

— Поздно, — прохрипел Егор, обессиленный, цепляясь за последний клочок решимости. — Я же обещал — доведу всё до конца, хоть без протокола.

Он пошатнулся, ноги предательски подогнулись, и Егор рухнул на колени прямо на холодный, почти ледяной камень. Лоб приложился к плите, от которой шел запах старой глины и крови. Руны под ним вспыхнули, будто их только что включили, загорелись алым и жёлтым, зазмеились светом. В углублении на алтаре один за другим вспыхивали знаки — те самые, что были на цилиндре, только теперь они дышали, пульсировали, словно наконец дождались нужного хозяина.

— За Катю, — прошептал Егор, губы едва шевелились, будто это было не заклинание, а последнее прощание. — За сына…

— Они тебе не помогут! — Рудаков шагнул вперёд, теперь его голос звучал, как взвод ружей в тёмном коридоре.

— Да мне и не надо… — выдохнул Егор, не глядя. — Главное — чтобы тебе не помогли.

Рудаков взвыл, рванулся, вытянул руку — тень его соскользнула по полу, задела край алтаря. Но Егор уже вдавил свою окровавленную ладонь в углубление, туда, где руны пульсировали, как шрамы на теле города.

Гул взвился — такой, что закладывало уши, вибрация проходила по костям, будто всё подземелье стало одним огромным органом, где каждая плита — клавиша. Потолок затрещал, посыпалась крошка камня, звёзды на своде завертелись, сливаясь в одну бешеную спираль. Воздух пропитался железом, свежим озоном и чем-то резким, как в первые минуты грозы.

— Что ты сделал?! — выкрикнул Рудаков, голос его вдруг стал человеческим, испуганным, будто он вспомнил, как бояться.

— А что всегда делают в Советском Союзе, — прохрипел Егор, задыхаясь, сквозь боль и звон в голове. — Включил что-то, не разобравшись, и теперь… жду инструкции.

Алтарь загудел громче, под ногами заходил ходуном весь зал, руны на плитах вспыхивали одна за другой. Из углубления полился свет — золотой, затем белый, потом фиолетовый, режущий, нездешний, заполняя всё пространство. Егор попытался отпрянуть, инстинктивно — но почувствовал, как его будто притягивает назад, тянет, засасывает внутрь вихря, туда, где заканчиваются все дороги и начинается что-то другое.

— Хватит! — орал Рудаков, его голос крошил воздух, будто пытался остановить саму спираль. — Ты всё уничтожишь!

— Я? — огрызнулся Егор, хватаясь за алтарь так, будто тот мог вытащить его обратно в нормальную реальность. — Да я тут вообще подопытный кролик! Уничтожишь — ты! Я максимум устрою короткое замыкание!

Тени по стенам закружились, вспыхнули длинными пятнами, вытягивались в силуэты — в лица, сотни лиц: иконы и воины, монахи и князья, испуганные женщины и дети, бородатые крестьяне. Все смотрели, шептали что-то — не то молитву, не то обвинение, на языке, который давно вышел из обихода, как старое ведомство.

— Они зовут тебя, доктор, — прохрипел Рудаков, в его голосе была и злость, и отчаяние, и что-то ещё, из другой жизни. — Ты их последний шанс.

— Знаете, — выдохнул Егор, сам не веря, что всё это произносит, — я вообще не любил быть последним в списке. Но раз уж такая компания…

Он с трудом поднялся, ноги дрожали, рука снова прижалась к алтарю, кровь стекала, смешиваясь с узорами рун. Свет вспыхнул — стал ярче всего, что он когда-либо видел.

— Доктор! — Рудаков бросился к нему, но в тот же миг его тело дернулось, потемнело, словно рассыпалось на лоскуты тени. — Нет! Это моя вечность!

— А я думал, у вас вечность по карточкам, — выкрикнул Егор, даже не удивляясь собственному цинизму. — Но, видимо, и без очереди можно!

Он вжал ладонь глубже, чувствуя, как гудит не алтарь, а весь зал, весь подземный город, вся та Москва, что помнит только страх и отчаяние. Вспышка была не световой — а звуковой, гул ударил в уши, в грудь, в самое сердце, стены дрогнули, звёзды сошли с орбит, всё растворилось: крики, лики, руны.

Рудаков сделал последний шаг, но его тень вдруг, будто пойманная в воронку, втянулась в алтарь, истончилась, исчезла.

— Доктор! — ещё успел выкрикнуть он из пустоты. —