Сезон вдохновения - Елена Сергеевна Осадчая

Следующее, что я помню, – как мы ласкали друг друга в одном из его домов на Олимпе. Шелковые простыни казались невесомыми, я словно парила в облаках. А Зевс был моими громом и молниями. Опасным. Завораживающим настолько, что от него нельзя было отвести взгляда. Свободным. Но на эти мгновения близости он становился только моим.

Цежу вино, на этот раз улавливая и фруктовые нотки, и терпкость алкоголя. Хочется напиться, впасть в забытье. Хмыкаю и с тихим звоном опускаю бокал на стол, все‐таки оставляя на скатерти маленькое пятнышко. Я в самом деле провела слишком много времени среди смертных. Топить свои проблемы и заботы в алкоголе или наркотиках для многих из них так же естественно, как дышать. Видимо, я медленно, но верно перенимаю их вредные привычки. Просто чудесно.

Поднимаю голову и смотрю на тучу. Черная, она медленно ползет к солнцу, намереваясь закрыть его. Оборванные края похожи на острые зубы акулы, которыми она готовится разорвать желтый диск. Налетает ветер, уже не такой теплый и расслабляющий. В его порывах теперь чувствуется угроза. Он будто предупреждает о надвигающейся беде. Вот только некому обратить внимание на его беззвучные крики: боги слишком заняты, пытаясь наполнить смыслом свою вечную жизнь, а смертные бьются над этим же, понимая, что их срок куда короче, а конец может настать в любой момент.

– Медитируешь?

Опускаю взгляд на Каллиопу. Платье с глубоким вырезом обтягивает чуть более пышную, чем у меня, фигуру. Неожиданно чувствую себя жалко в своем бежевом топе и шортах, хотя дома, перед зеркалом, наряд мне нравился. Тут же одергиваю себя и цепляю на лицо небрежную усмешку. Каллиопа, словно пантера, чует чужую слабость. Своим красноречием она зачастую заставляет чувствовать себя еще большим ничтожеством, чем ты ощущал себя до этого. Впрочем, судя по невинной улыбке, она этого не понимает. Или понимает слишком хорошо.

– Если ты не в курсе, медитируют обычно с закрытыми глазами, – отвечаю я, снова поднимая взгляд на небо.

Каллиопа без приглашения присаживается рядом, и мне приходится напомнить себе, что это все‐таки ее дом и она не обязана спрашивать разрешения.

– Ты с детства отличалась от остальных. Кроме того, ты ведь как‐то говорила, что видения могут настигнуть тебя в любой момент, даже не во время медитации.

Это правда. Видения, в которых мне открывается то, что происходит в мире, изредка обрушиваются на меня неожиданно. Обычно это происходит, когда случается что‐то значимое. Например, разгорается война. Или погибает кто‐то важный. И если остальные события я просматриваю по вечерам, погружаясь в медитацию и паря над нескончаемой рекой истории, то поворотные моменты не желают ждать, пока у меня появится свободная минутка. Они врываются без очереди.

– Подобное случалось давно, – поморщившись, говорю наконец. – Я научилась контролировать свою силу.

Не надо Каллиопе знать, что иногда видениям все еще удается застать меня врасплох. Невольно вспоминаю, как однажды из-за этого едва не утонула в бассейне, в который хожу каждые выходные. Каллиопа и так воспринимает меня не как самостоятельную личность, а как свою тень. Младшую сестренку, пытающуюся во всем походить на старшую. Так повелось с нашего рождения. Не собираюсь давать ей понять, что она еще в чем‐то лучше меня.

Я с детства пыталась догнать ее, быть такой же сильной и талантливой. Везде ходила за ней хвостиком, делала то же, что и она. Мне казалось, что только тогда я смогу заслужить ее любовь. Каждый поцелуй, каждое объятие, каждое доброе слово были наградой за что‐то.

А потом я перегорела. Встретила нескольких смертных, не боявшихся жить так, как они хотят, и решила, что с меня довольно. Я послала Каллиопу в Тартар и перестала стараться быть на нее похожей. Переехала и попыталась найти себя. Кажется, как раз в этот период моей жизни между нами с Зевсом впервые пробежала искра. Должно быть, мое падение началось именно в те годы. И, судя по ощущениям, продолжается до сих пор. Интересно, сколько еще времени пройдет до того, как я наконец врежусь в дно?

– Чего тебе, Каллиопа?

– Что ты имеешь в виду? – оскорбленно вскидывает бровь сестра, и я закатываю глаза.

– Что ты хочешь от меня? Не просто же так ты покинула всех остальных и пришла ко мне. А если ты сделала это, руководствуясь жалостью к сидящей в одиночестве сестричке, то можешь возвращаться обратно, – приподнимаю бокал, а потом кивком указываю на снова вышедшую из дома кошку. – Я не одна.

Каллиопа скрещивает на груди руки. Она явно не собирается никуда уходить, и я бросаю тоскливый взгляд на Терпсихору. Обычно, если я попадала в подобные ситуации, она спасала меня, отвлекая внимание Каллиопы на себя, чтобы я смогла улизнуть. Сейчас же Терпсихора демонстративно не смотрит в мою сторону. Во мне вспыхивает злость. Ну и ладно. Справлюсь сама.

– Почему ты так настойчиво отталкиваешь меня, Клио?

Меряю Каллиопу взглядом, пытаясь понять, серьезно ли она задает подобный вопрос. Ее брови нахмурены, а губы поджаты. Она сверлит меня взглядом, как будто если отведет глаза, то мир развалится на куски. Надо же, похоже, она не шутит.

– Потому что когда‐то ты отталкивала меня.

Правда на миг обезоруживает Каллиопу. Она приоткрывает рот, но с губ не срывается ни звука. Удовлетворенная ее реакцией, я уже хочу отвернуться или хотя бы глотнуть вина, но что‐то меня останавливает. Невысказанные слова, как заноза, сидят внутри и раздражают, вызывая страстное желание избавиться от них. Еще немного, и душа, в которой они засели, загноится.

Я медленно выдыхаю и отпиваю вина. Историю нельзя писать, если ты нетерпелив или не можешь вынести боли. Терпение и упорство – за столько лет я сумела в достаточной степени развить эти таланты, чтобы сейчас замолкнуть.

– Отчего ты стала так редко появляться здесь? – меняет тему Каллиопа, и я кривлю рот.

– Почему все так активно пытаются затащить меня обратно на Олимп?

– Потому что здесь твой дом.

– Да неужели? – иронично улыбнувшись, хмыкаю. – Кто подослал тебя поговорить со мной? Дионис? Аполлон? Может, кто‐то из сестер?

Каллиопа выглядит искренне опечаленной: прикусывает нижнюю губу, опускает плечи.

– Отчего ты не веришь, что я могу спрашивать это по собственной воле? Что я могу волноваться за тебя.

– Потому что если бы ты волновалась, то навещала бы меня и поддерживала, а не пыталась всеми силами доказать, что я недостаточно хороша для того, чтобы называться музой. Ты бы признала, что мы равны, а не