Фантастика 2026-132 - Сергей Анатольевич Панченко

- Готов продолжать операцию, - повторил Гринберг ровным голосом. Слишком ровным, чтобы быть искренним.

- Не надо, - хрипло сказал ему Виттерштейн, стараясь не смотреть в глаза, - Пациент уже мертв. Операция не требуется.

- Так точно, мертв.

- Скончался от повреждения печени и внутренних кровотечений.

- Так и запишу.

Виттерштейн чувствовал пульс умирающего тоттмейстера так явственно, словно держал руку у того на шее. Упрямый, неровный, слабый, но все-таки пульс. Механические подрагивания чужого сердца. Совершенно, должно быть, нечеловеческого, но продолжающего сокращаться, толкая ядовитую кровь по венам.

«Ничего, - сказал Виттерштейн сам себе, бессмысленно глядя на тело, - Сейчас это прекратится. Еще минут пять, должно быть, вон, сколько крови натекло… Кровь светлая, артериальная, это хорошо. Значит, недолго. Но что же делать дальше? Положить умирающего к остывшим телам мертвецов, чтобы он среди них испустил дыхание? Господи, как это противно, мерзко. Но что же тогда? Может, самому?.. В сущности, ничего сложного. Просто мысленно пережать несколько артерий. Практика на уровне второго курса. Легкие прикосновения вот тут, в районе шеи, а для надежности можно и в мозгу, вот эту вот беспокойную жилку…»

В ушах зашумело. Виттерштейн деревянными руками оттолкнулся от операционного стола. Связь с распластанным телом умирающего пропала не сразу, оттого, даже отойдя от тоттмейстера, он еще некоторое время чувствовал под пальцами его мягкие пульсирующие артерии. Он едва не сделал это. В последнюю секунду помешал какой-то безотчетный импульс.

«А что разницы? – подумал он тоскливо, - Так ты убийца, а так – палач. Не все ли равно, в сущности, для того, кто поклялся спасать человеческие жизни?».

Сейчас не должно быть места слабости. Он, Ульрих Виттерштейн, господин лебенсмейстер, как его называют в траншеях, не имеет права на слабость. Он должен быть холодным и твердым, как ланцет, вскрывающий гнойный нарыв, как…

Блиндаж тряхнуло, с потолка посыпалась земля, свет несколько раз мигнул. Грохот пришел позже и навалился с такой силой, что Виттерштейн рефлекторно сжался и даже присел – возникло ощущение, что сейчас на голову посыплются бревна перекрытий, сломанные, как гнилые спички…

Сестра милосердия испуганно вскрикнула, а Гринберг пробормотал:

- Близко ударило. Что же эти чертовы англичане, сквозь землю видят?..

- Могут и сквозь землю, - сказал, отплевываясь от соленой земляной пыли, Виттерштейн.

Стоило ли напоминать уставшему доктору о том, что в распоряжении англичан могут быть штейнмейстеры? Или как их там именуют на британский манер?.. Эти способны не только бомбардировать вражеские траншеи булыжниками, но и мысленно ощупывать огромные подземные пространства, находя в них каверны блиндажей и укрытий. А уж после этого артиллерия скажет свое слово…

Еще одно накрытие, чуть в стороне, но дерево все равно грозно и тревожно заскрежетало. Как переборки парусника, принявшего бортом удар сильнейшей волны. Кажется, можно услышать хруст выдираемых заклепок…

В госпиталь ввалился пехотинец, но в этот раз один, без раненого. Лицо у него было перепачкано до такой степени, что казалось сплошь черным, как у аборигена Германской Восточной Африки[17], а взгляд был полубезумным, обжигающим.

- Приказ оберста! – затараторил он, перескакивая с Гринберга на Виттерштейна и обратно, - Всех вывести! Эвакуируем лазарет!

- Что еще значит вывести? – насупился Гринберг. Пусть он и был фронтовым врачом, но располагал рангом офицера медицинской службы, и в общении с рядовым сделался холоден, - Что мы, по-вашему, склад зерна? Или каптерка? Куда это вывести? У нас тут раненые, извольте убедиться!.. Куда их? Наверх? В окопы?

Зубы пехотинца залязгали, пережевывая наспех выплевываемые слова:

- Бросайте, господин оберштабсарцт, бросайте, и наверх!.. Томми пристрелялись по вашему району. Решили, наверно, что штаб тут какой… Наш Люфтмейстер какие-то нехорошие воздушные потоки ощутил. Говорит, сейчас по вам тяжелые батареи ударят. Ну же! Наверх!

Гринберг досадливо дернул плечом, как бы говоря Виттерштейну – «Ну что за безобразие!».

- Кажется, придется подняться, господин лебенсмейстер. В сорока метрах отсюда есть надежное место, там и пересидим. Нельзя же оперировать, когда такое творится…

Одна мысль о том, чтоб подниматься наверх, туда, где выл, скрежетал и ухал артобстрел, показалась Виттерштейну безумной, нелепой. Ни одно дышащее воздухом существо по доброй воле не сунется туда, где сталь перетирает землю и камень. Но голос разума говорил, что Гринберг прав. Пришло время покинуть кажущуюся безопасной нору.

Но первым он это не сделает. Может, он и университетский magister, а не прожженный фронтовой хирург, но терять лицо и ударяться в панику он не станет. Наоборот, продемонстрирует свое хладнокровие.

- Идите! – приказал он спокойно Гринбергу и прочим, - Поднимайтесь. Я сейчас. Инструменты заберу.

Гринберг уважительно кивнул и заспешил к выходу, где уже собрались прочие врачи. Мертвые тела, лежащие в углу, равнодушно наблюдали пустыми глазами за бегущими людьми. Ну, этим-то уже ничего не страшно. Может, им и лучше будет тут, после того, как снаряд из английской гаубицы разобьет блиндаж и закопает его окостеневших обитателей. Конечно, христианину без могилы и креста умирать не следует, но, с другой стороны, эта братская могила станет для них посмертной защитой. Отсюда-то их тоттмейстеры, эти стервятники,не выкопают…

Тоттмейстеры.

Только оказавшись у операционного стола, Виттерштейн понял, отчего на самом деле задержался. Не для того, чтобы собрать инструменты, а для того, чтоб в последний раз заглянуть в лицо мертвому магильеру-тоттмейстеру. Чтобы увидеть в нем… что? Этого он сам не знал. Должно быть, ответ на вопрос, который он так и не смог произнести.

Правильно ли поступил он, Ульрих Виттерштейн, лебенсмейстер, когда обрек на смерть раненого человека?

Он сразу почувствовал чужой пульс – упрямое сердце тоттмейстера все еще билось. Вот удивительно, человек, распоряжающийся чужой смертью, так цепляется за жизнь… Словно до последнего не хочет нырять в то мутное царство, чьи верным вассалом служил от рождения. Непростые, должно быть, у них отношения с их Госпожой…

Виттерштейн шагнул к столу, и тут его продрало подкожной изморозью. С грязного серого лица, угловатого, покрытого ссадинами и царапинами, невыразительного, в общем-то, лица, на него смотрели широко открытые тоттмейстерские глаза. Виттерштейну показалось, что эти глаза с легкостью проникли сквозь испачканную ткань халата, сквозь сукно мундира и даже кожу с мышцами – с той же легкостью, с которой лебенсмейстерский взгляд проникает во внутренности пациента. Только в этом взгляде не было ничего лебенсмейстерского, осторожного, даже деликатного. Этот взгляд был холоден, как остывший двухдневный труп. Но осмысленнен. К ужасу Виттерштейна, он явственно разглядел в тоттмейстерских глазах сознание. И еще боль. Настоящую человеческую боль, которая всегда одинаковая –