Фантастика 2026-132 - Сергей Анатольевич Панченко

пробираясь узкими проходами. Он был в ярости. В состоянии той ледяной и белой ярости, от которой человек делается похож на управляемую рывками марионетку, а слова клокочут во рту между скрипящими зубами. Страх мгновенно обнял Менно своими колючими лапами, едва лишь только в перекрестье лучей появилась долговязая фигура лейтенанта.

— Сколько? — только и спросил Цильберг.

— Трое, господин лейтенант, — ответил кто-то покорно, — Менцелю киркой голову раскроили, сразу отошел. Эбнер четыре дырки из револьвера заработал. И Кунце… Вот он, извольте взглянуть.

Кунце лежал на груде из солдатских кителей, голова его была запрокинута, а взгляд сделался медленным, тягучим и темным. Люди, глядящие на мир таким взглядом, никогда не возвращаются из лазарета. Они уже увидели нечто такое, что навсегда вычеркнуло их из списка живущих, узнали какую-то важную тайну о сущем мире, которая, укладываясь в сознание, навсегда завладевает им.

Взгляд человека, который уже увидел вечную тьму. И который больше не увидит ничего.

Кунце был одним из старейших сапёров во взводе. Он помнил и Мессины[1], и «Голландскую ферму[2]», и Сен-Элой. Заслуженно считался лучшим проходчиком, не единожды выбирался из-под завалов, иногда по нескольку суток сидел в каменном мешке без света и воды, на его счету было не меньше дюжины удачных подрывов. И теперь Кунце умирал.

Лейтенанту Цильбергу хватило одного взгляда, чтобы понять это. Люди, проведшие много времени под землей, умеют быстро схватывать суть вещей. Лишь взглянув на крепь, определять ее прочность или оценивать глубину штрека по выходам пород и минералов.

— Проклятый штейнмейстер, — бросил кто-то беззлобно, — Застыл как столб вместо того, чтобы в «томми» пулю всадить, вот Кунце из-за него и нанизался на английскую булавку. Магильерское племя, вечно от них одни беды.

Менно захотелось сделаться камешком, маленьким и непримечательным осколком известняка, лежащим в тени. Но белый от ярости взгляд лейтенанта Цильберга нашел его мгновенно и безошибочно.

— Хупер!

— Тут, господин лейтенант!

Легкие, казалось, были набиты колючей каменной пылью, как заброшенная каменоломня. Не только говорить, но и дышать было непросто…

— Это правда? Вы не выстрелили?

— Виноват, господин лейтенант.

— Что?

Менно почувствовал себя так, словно это ему самому в живот вошло ледяное лезвие английского штыка. Вопрос лейтенанта резанул самой настоящей сталью, рывком спутав кровоточащие внутренности.

— Я не выстрелил, господин лейтенант, — горло стало заваленной штольней, удивительно было, как звуки вообще могли подниматься по нему.

— Вы стояли с карабином и не выстрелили? Отвечать!

— Так точно, господин лейтенант. Не выстрелил.

Лейтенант Цильберг оказался вдруг очень близко. Так, что Менно мог заглянуть в его блестящие, влажные и полупрозрачные от ярости, глаза. Отравленные подземные самоцветы.

— Из-за вас погиб Кунце. Вы виновны в его смерти. Быть может, лучший сапёр во взводе. Ваша жизнь против его жизни не стоит и пустой гильзы. Но вы не выстрелили. Я хочу знать, почему.

Другой офицер на месте Цильберга не сдержался бы. Дал волю гневу, может быть, даже потянул бы из кобуры пистолет. Но Цильберг был не такой. Всякий, кто провел под землей достаточно времени, кто обменял свет солнца на расплывчатое и мутное свечение фонарей, умеет держать себя в руках. Тот, кто не умеет, редко задерживается в штреках. Рано или поздно неправильно вставленная запальная трубка, наспех сколоченная крепь или небрежно выбранное направление туннеля становятся закономерным следствием для всякого, кто не способен приучить себя к железной дисциплине. Цильберг командовал взводом уже больше года. Несмотря на свою молодость, он был старой и опытной крысой.

— Разве вы не умеете стрелять? Вас не обучали ведению стрельбы?

— Обучали, господин лейтенант.

— Вы не держали прежде в руках карабина?

— Держал.

— Так отчего вы не выстрелили?

— Я… не смог, господин лейтенант. Не смог…. в человека. Он был так близко. Совсем близко. Я… — самое ужасное было в том, что лейтенант Цильберг не собирался его прерывать. Напротив, он терпеливо ждал, и внутренности Менно медленно скручивались от боли под его взглядом, — Я никого не убивал раньше. Даже куриц в Энзе. Я не солдат, не штейнмейстер, нет у меня такой привычки… Я печник. А тут человек…

— Боитесь спустить курок? — рявкнул вдруг Цильберг, да так, что Менно едва не упал, споткнувшись о приклад собственного карабина, — Трусите, значит? Да курица смелее вас будет!

— Не боюсь, — мотнул головой Менно, — Не могу просто. Я не солдат.

— Тряпка. Сопляк. Куриное дерьмо, — в голосе лейтенанта было столько ненависти, что он гудел, как телеграфный провод на жестоком ветру, и от этого гула у Менно подрагивали коленные суставы, — Из-за вас погиб человек. А вы, значит, решили тут играть в библейского старца? Крови на себя брать не хотите? В чистом, значит, хотите гулять, как у себя в этом вашем Энзе?!

Мертвый Кунце без интереса наблюдал за их разговором. Перед смертью он ощерился, оттого казалось, что на лице его застыла злая, обнажающая серые зубы, улыбка. Остальные сапёры занимались своими делами, стараясь держаться подальше от лейтенанта и от Менно. Вытаскивали бесцеремонно за ноги мертвецов в английской форме, тащили в штрек ящики со взрывчаткой, чтоб завалить камуфлетом опасную червоточину, разматывали провод. Все подземные жители знали свои роли. Один лишь Менно стоял беспомощно перед лейтенантом, как позабытая на сцене декорация.

— Слизняк. У вас в жилах вместо крови, должно быть, магильерская моча! Но вы сильно ошибаетесь, господин штейнмейстер, если полагаете, что я буду терпеть в своем взводе подобную дрянь. Нет, под трибунал я вас не отдам, хотя, видит Бог, это было бы единственно-верным решением. Я даже помогу вам. В конце концов, может быть, что не ваша вина в том, что вы не созданы мужчиной. Но я научу вас, что значит быть солдатом. Вы станете солдатом, штейнмейстер. Я научу вас.

С того дня вся жизнь Менно, и прежде серая, как пропитанная земляной пылью черствая краюха хлеба, сделалась невыносимой. Лейтенант Цильберг сдержал свое слово. Он взялся за Менно всерьез и, как все организованные и дисциплинированные люди, уже не забывал про него ни на миг.

Менно стал постоянным дежурным на посте прослушки, вечным слухачом. Он проводил часы и дни, вслушиваясь в подземные шорохи. Он отрабатывал по две или три смены подряд — лейтенант лично следил за тем, чтоб «господин штейнмейстер» был всегда занят делом. Унтер Шранк, командир второго отделения, видел, что Менно от постоянного общения