Год Горгиппии - Софа Вернер

Я готовлюсь терпеливо ждать и присматриваюсь к её сиятельству повнимательнее. В разгар дня она ослепляет: хитон подсвечивает белую кожу, волны волос бликуют, а форменные броши – которые на всех смотрятся обыкновенно и дёшево – на ней блестят, как настоящее золото. У нас не принято использовать такие устаревшие критерии, как красота, да и с её помощью Олимпиаду не выиграешь; но отрицать великолепие Ксанфы Александрийской глупо.

– Ты же знаешь, на что согласилась?

Она складывает руки на пышной груди, то ли смущаясь из-за моего вопроса, то ли раздражаясь. Мне неясно, зачем неатлетке наши спортивные состязания. Да, это прекрасный праздник – и пусть празднует! – но вписывать своё имя в историю с помощью Олимпийских игр – весьма рискованная затея. Провал будет стоить дороже золота.

– Ты можешь опозорить своё царство, если проиграешь.

Кажется, я слишком давлю: её глаза наливаются слезами, но она небрежно смахивает их. Что-то в ней меняется.

– Я знаю. – Ксанфа глубоко дышит и все силы вкладывает в следующие свои слова: – Так ты сделаешь меня чемпионкой или все легенды о тебе – ложь, Ираид, сын Перикла, величайший чемпион Союза?

Как неприятно эти слова звучат в царском исполнении.

– Да, – говорю я бездумно. – Конечно смогу. Пошли, – а у самого ноги еле идут от хищно напавшей неуверенности. Меня нелегко подловить на таком, ибо я всегда разыгрываю перед трудностями роль отважного дурака. – Сначала перекусим. – «Потому что мне нужно присесть», молча сглатываю усталое признание.

Ксанфа возмущённо охает от резкой перемены моих намерений. Я не хочу считать, сколько у нас осталось возможностей потренироваться до Олимпиады, но взгляд невольно падает на Лазареву мозаику, которая совсем скоро будет завершена. Он замечает меня во дворе и откидывается назад на своих строительных ремнях-креплениях, чтобы, уперевшись ногами в стену, помахать освободившейся рукой.

Я киваю, молча хватаю Ксанфу под локоть и, насколько мне позволяет нога, тяну её в трапезную. «За едой решаются войны», – говорила моя сердобольная мать-кухарка, чья собственная мать – моя бабушка – разделывала и жарила для глав будущего Союза барана с виноградом, которого съели в знак дружбы народов. Говорят, до объединения в Союз республики сильно бранились между собой. Синды нападали на боспорцев через пролив, те отвечали стрелами с башен своих крепостей; аварцы никого не пускали к своим горным рекам – сильно не хватало чистой воды кое-как уцелевших источников (а сохранять их до сих пор могут только аварцы); а скифы без разрешения проникали в дома ко всем, к кому могли. Что до Колхиды – Лазарь говорит, что им и без Союза хорошо жилось и в него их втянули силой – ради стали и камня для домов. Благо, из содружества пользы и правда больше, чем из вражды. Только вот не было бы Союза – не было бы необходимости тренировать боспорку к Олимпиаде, в которой ей ни за что не взять ветви первенства. Люди всю жизнь изучают искусство атлетики, тренируются, состязаются друг с другом. Нельзя нагнать подобный опыт в короткий срок.

– Бодрящее питье, – я наклоняюсь к каменной арке для выдачи еды и едва не зеваю приятной девушке в лицо. – Два бодрящих питья.

– Обычное или с виноградным соком? – уточняет она, используя каменные счёты для моих пожеланий.

– С виноградным соком и… – я поглядываю на Ксанфу. Она непонимающе жмёт плечами. Напитки в республиках сильно разнятся. – Второе обычное. Это – к двум трапезам. Одна учительская, другая студенческая.

– Монетами или вычет из жалованья?

– Мы на особых условиях, – я намекаю на свою выслугу лет, именитость и всё такое. Ну и на отсутствие ноги, которое мне помогает бесплатно пользоваться услугами извоза и питания.

Приёмщица немного подозрительно меня оглядывает, а после упирается взглядом в Ксанфу и удивлённо моргает. Неужели она узнала не меня, а царевну? Девушки тут же радостно здороваются друг с другом на боспорском языке. И тут же на меня льётся сильный и звонкий незнакомый трёп, который я даже при всём желании разгадать не смогу. Этот барьер меня обижает.

Трапезная устроена таким образом, чтобы все студенты и учителя сидели за общим длинным столом. Здесь глухой прохладный камень и системы охлаждения работают на износ – всё ради тех, кто ест днём и готовит ночью. Я беру опахало из специального ящика и с небольшим усилием сажусь на скамью спиной к столу.

Оказавшись перед столом и скамьёй, Ксанфа застывает вместе с едой. Она явно испытывает трудности с пониманием, как можно учиться и есть в таком положении; я бывал на приёме в её царстве, там пищу принимают лёжа в каменных ракушках. Занятно, но у меня было несварение после того вечера. Что ж, она ещё нашу еду не пробовала.

Институт не про богатство и праздность, и трапезы здесь скудны на разнообразие, но главная задача еды – быть сытной. Я замечаю, как Ксанфа легко удерживает оба подноса и не роняет и капли бодрящих напитков из стаканов – настолько её руки пластичны и изящны.

– Занятный талант, – задумчиво произношу я.

– Я умею лавировать с фруктовыми подносами по комнате, имитируя танец с кем-то, – ибо обычно я одна в такие моменты, – делится она, усаживаясь рядом и с некоторым стеснением перебрасывая ноги через скамью, спрятав голые колени под столом. Я смотрю на её тело критически, но стараюсь не осуждать. Сильный материал, если будет податливым – то форму из него можно слепить любую.

Ей неловко под моим пристальным взглядом. Я отворачиваюсь, стараясь соблюдать нормы приличия. А затем отламываю кусок лепёшки голыми руками, чтобы подать ей пример и показать, как справиться с нашим обедом.

– Главное в спорте – иметь достаточно сил на него, а силы надо брать из полезной еды, это лженаука питания постановила. Лепёшки и мёд надо исключить, а вот бобовая похлёбка – самое оно. Будет и мышечная красота, и здоровье. – Я стараюсь говорить твёрдо, но сам не верю, что бобы вкуснее лепёшки. Будь моя воля, я бы предложил ей другую, вкусную еду. Но я такой избегаю, иначе придётся освобождать перегруженный желудок. – Так что ешь.

– Я такое не хочу, – она морщит нос, наблюдая, с какими звуками я поглощаю похлёбку из красной фасоли. Синдика сознательно отказалась от мяса – его запасы негде хранить, какой глубокий погреб ни копай. Иногда аварцы спускают нам что-то свежезарезанное – или ещё живое, если речь идёт о жертвоприношении Богам, – и тогда на празднествах горят костры для жарки. Прочее же испортится и загниёт меньше чем за ночь. Лично я почти каждый день ем бобы и лелею сладкие мысли о редкой, выловленной с утёсов