Зазеркальная Империя. (Трилогия) - Андрей Юрьевич Ерпылев

— У-ф-ф! Налетай, ребята, — пивко классное! Сто лет такого не пил...

Не выпуская из руки бокала, он нацелился пальцем на клавишу с надписью «Пльзеньское», но приятный женский голос сообщил ему:

— Пиво является спиртным напитком и не рекомендуется к употреблению в больших дозах лицами, не достигшими двадцати одного года, особенно в данное время суток.

— Ты меня еще учить будешь, дура железная! — обиделся Конькевич, допивавший пиво. — Тоже мне: нашла подростка!

— Не ругайся. Сказали несовершеннолетний — значит, несовершеннолетний! — Николай отстранил Жорку от автомата, мимолетно задумавшись над рядом клавиш, сулящих приятные неожиданности.

Полчаса спустя, наблюдая за постепенно гаснущими в доме напротив окнами, путешественники смаковали пиво разных сортов, заедая его солеными сухариками, раками и прочими пивными атрибутами, которыми автомат щедро поделился из окошечка на противоположной стороне.

— Да-а... — протянул Чебриков, подставляя связанному Кавардовскому стакан так, чтобы тому было удобнее пить. — Неужели прав был этот теоретик Маркс? Не представляю себе, что должно было случиться...

— Скорее уж не Маркс, а Никита Чудотворец. — Николай, отщипнув перышко великолепной воблы, с банальным «кис-кис-кис» протянул его Шаляпину. Ополовиненный бокал с «Ячменным колосом» он поставил рядом с собой на скамейку, в доску которой была глубоко врезана старая как мир формула: «Викентий Т. + Аленушка И. = Л...»

— Кто это такой?

— Не слушайте его, граф, хохмит по привычке!

Валя, отказавшись от всех расхваливаемых мужчинами сортов пива, выбрала клубничную газированную воду.

— Никита Чудотворец — это Никита Сергеевич Хрущев. Он в свое время американцев пугал, стуча в ООН по трибуне ботинком, все пространство до полярного круга засеял кукурузой, а нам обещал к восьмидесятому году коммунизм... К девятьсот восьмидесятому, естественно...

— Да тут, похоже, уже лет двадцать как наслаждаются принципом: «От каждого по способностям, каждому — по потребностям». — Жорка, не обращая внимания на увещевания автомата, почему-то упорно считающего его недостойным теплой мужской компании (заказы Чебрикова и Александрова никаких возражений не вызывали), нацедил себе «Кочкарского №2». — Николай, прекрати кормить кота соленым! Обопьется ведь потом!

— Кстати, — он повернулся к ротмистру, — это не...

— Нет, это не мой мир, — отчеканил ротмистр, покрутив немного в пальцах опустевший стакан в поисках мусорной урны, но не найдя, поставил его у ножки скамейки и теперь зачарованно наблюдал, как прозрачный сосуд тает без следа с легким шипением. — Ничего общего...

— Союз нерушимый республик свободных... — затянул кто-то хорошо поставленным мужественным баритоном за ближайшим поворотом. — Сплотила навеки великая Русь...

Как ни привлекателен был коммунистический мир с дармовым пивом и воблой, но оставаться здесь или даже задерживаться надолго не захотелось никому. «Аннигилировав» свои стаканы, путешественники построились в походный порядок и направились в ту сторону, куда указывала синяя стрелка, как всегда загадочным образом возникшая на карте, по-прежнему ветхой на вид, но теперь не поддающейся даже лезвию ротмистрова кинжала, которым он легко, словно карандаш, затачивал железные гвозди.

Минуя гостеприимный ларек, Чебриков вдруг, повинуясь какому-то необъяснимому чувству, мутной атавистической волной поднявшемуся из глубины сознания, выхватил свой «Дюрандаль» и на глазах ахнувших от неожиданности спутников наискось рубанул по золотистому боку будочки.

— Ячменное пиво является ценным высококалорийным диетическим продуктом, обогащенным витаминами, ферментами и микроэлементами, — укоризненно сообщил ему автомат, которому лезвие меча не причинило ровно никакого вреда, отскочив, словно детская сабля от резинового меча. — Необходимыми для нормальной жизнедеятельности человеческого организма...

* * *

— Похоже, прорвало... — стараясь не слишком сильно высовываться из скрывавших его кустов, ротмистр изучал в бинокль картину, расстилавшуюся у подножия холма, на котором «окопались» путешественники после перехода из коммунистического мира. — Не было ни гроша, да вдруг — алтын...

Внизу насколько хватало глаз жизнь кипела — на изрезанной на правильные разноцветные прямоугольники равнине, уходившей к вздымавшимся на горизонте горам, буквально яблоку негде было упасть.

Тысячи, если не десятки тысяч, людей, сверху казавшихся муравьями, копошились на зеленых, желтоватых, полосатых или сверкавших, словно осколки зеркала, упавшего с огромной высоты, прямоугольниках, напоминая своими экономными движениями заведенные автоматы. По пересекавшим равнину во всех направлениях линиям дорог, судя по рыжему цвету, грунтовых, взад и вперед неторопливо двигались повозки, напоминавшие жуков, и проносились верткие, как тараканы, всадники в разноцветных одеждах, а вся картина смахивала на внезапно ожившую схему какого-то умопомрачительно сложного механизма или прибора...

— Вы не поверите господа, но большинство этих тружеников почти абсолютно обнажены. Взгляните, Валя!

Ротмистр протянул бинокль стоявшей рядом с ним девушке, но та, зардевшись, отвела его руку.

— Вы неправильно меня поняли, — поправился Чебриков. — Они одеты только в набедренные повязки и какие-то головные уборы.

Бинокль выхватил невоспитанный Жорка, тут же прилипший к окулярам.

— Очень плохо видно, — пожаловался он, ища и не находя колесико подстройки, обычное у оптического прибора. — Мутное все!

— Там сбоку шпенек, — посоветовал граф, показывая для наглядности пальцем. — Подвигайте его туда-сюда. Не очень быстро, разумеется...

— Ага! Здорово!

Конькевич увлеченно сопел несколько минут, а затем сообщил:

— Знаете... А ведь эти квадраты — поля. Похоже, рисовые... А сами крестьяне — не то китайцы, не то индусы.

— Удивил, — фыркнул Николай. — Что это поля, даже без бинокля видно. Колхоз, что ли, какой?

— Стоп! А это что такое?

— Где? — Николай выдернул прибор из Жоркиных рук и самостоятельно навел на резкость. — Где именно?

— А вон там, справа от палатки...

Николай перевел бинокль на расписной шатер с развивающимися по ветру длинными вымпелами, располагающийся на небольшом бугорке, словно на острове, и ахнул.

— Что там? Что? — всполошились все остальные.

— Слоны... — протянул Александров, зачарованно, словно во сне, опуская прибор. — Ей-богу, слоны.

* * *

Путешественники мучались бездельем второй час, слоняясь вокруг ротмистра, разложившего на обратной стороне «новой» карты, расстеленной на траве, детали явно электронного происхождения, и наровя заглянуть ему через плечо.

Чебриков не выражал своего неудовольствия соглядатаями даже жестом, но и со спины было понятно, что задавать какие-либо вопросы небезопасно если не для здоровья физического, то для духовного — точно.

— Ну скоро все-таки? — не выдержал первым Конькевич.

Ротмистр смерил его долгим взглядом и произнес веское:

— Своевременно. — Еще через минуту он добавил: — Когда я служил в Заокеанских Владениях, в моей пластунской команде имелся один колоритный индивидуум из семиреченских казаков, вахмистр Троегубенко, Иван Потапович...

— Ну и?

— Так вот он говаривал, бывало: «Быстро только кошки родятся». Весьма точное замечание, поверьте. Держите...

Петр Андреевич протянул нетерпеливым спутникам бинокль, снабженный какой-то хитрой приставкой.

Теперь, через значительно приблизившую изображение оптику, было отлично видно трех слонов, занятых какой-то работой на одном из дальних участков.

— Натуральные слоны. Я таких в