Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Это невозможно… — прошептал он, голос пересох, в нём дрожала паника. — Этого не может быть…

— Возможно всё, что уже было, — раздался голос за спиной. Ни громкий, ни страшный — ровный, обыденный, отчего в нём было только больше ужаса.

Он резко оглянулся. В зеркале — не своё лицо. Там стоял Распутин, глаза горели под бровями, густая борода чернела, в ней блестели капли зелёного света от лампы, будто застряли осколки стекла.

— Зачем ты это делаешь? — выдохнул Димитрий, не отрывая взгляда.

— Не я, — спокойно, почти с сожалением ответил тот. — Они. Ты открыл знак — теперь он видит тебя.

— Кто «он»? — Димитрий шагнул ближе, уткнулся лбом в холодное стекло зеркала. — Что это значит?

Распутин усмехнулся — уголки губ еле дрогнули, но улыбка была тяжелее, чем всё сказанное до этого.

— Орден не мёртв. Он просто ждёт.

— Чего?

— Нас.

Димитрий резко отпрянул, взгляд метнулся к столу. Эмблема на бумаге уже не светилась, не дышала — просто лежала, как обычный рисунок. Лишь холод чувствовался, когда он прикоснулся к ней кончиками пальцев.

«Мне кажется, это… или она действительно жила?» — не отпускала мысль.

Он посмотрел на ладонь. Ожог был реальным, резким, с идеальным следом круга и креста. Кожа вокруг покраснела, чуть вздулась, пульсировала. Сердце билось, будто выталкивало этот знак наружу.

Он медленно опустился на стул, дышал отрывисто, глухо.

— Что, если… это не галлюцинации? — шепнул он, сам себе, не ожидая ответа. — Что, если Орден действительно…

Договорить не успел. За дверью послышались шаги — теперь не робкие, а медленные, уверенные. Он вскочил, схватил лист, сунул его в ящик стола, прикрыл рукой.

Тиканье часов вдруг сбилось, стало глухим и плотным.

Один удар. Второй. Третий.

Каждый новый гремел в ушах, разносился по комнате, и каждый отзывался болью — точной, огненной, в центре ожога на ладони.

Когда раздался семнадцатый удар, зелёная лампа мигнула, и свет вдруг оборвался, будто его вырвали вместе с дыханием.

Глава 17.95.Код страдания — голод как наследие

Он не почувствовал, когда это началось — просто где-то под ложечкой возникло странное, тянущее чувство. Сначала лёгкое, нервное, как перед экзаменом или встречей, но постепенно оно росло, тяжелело, втягивало живот в себя, пока внутри не сжалось всё, до судороги, до хруста рёбер. Он наклонился, сжавшись, обхватил себя руками, будто защищаясь от холода, которого не было.

— Чёрт… — выдохнул, голос сиплый, как будто горло затянулось бумагой. — Почему…

В желудке зашевелилось что-то острое — словно внутри кто-то медленно, со скрипом, царапал стенки ногтями. Металлический привкус поднялся к нёбу — кровь? Или просто от жжения, которое не проходило уже много минут? Он не знал, что страшнее. Глотка пересохла, стало трудно сглатывать. Он потянулся за графином — пальцы не слушались, дрожали, и когда он попытался налить воды, стакан соскользнул, глухо ударился о пол и покатился к стене.

Вода расплылась по паркету, и в мутной луже, в колеблющемся отблеске зелёной лампы, отразилось что-то постороннее — бледная детская фигурка, мальчишка с впалыми щеками, синие губы, огромные, почти бездонные глаза, в которых не отражалось ничего, кроме страха и тоски.

«Я знаю это лицо…», — мысль отозвалась острым уколом.

Он опустился на колени, вгляделся в лужу, пальцы сжались на холодном паркете. Вода была ледяной, даже сквозь одежду в животе кольнуло сильнее, будто сама тоска теперь вытекала наружу, проступала сквозь отражение и уходила в пол вместе с растекающейся водой.

— Это не моё, — выдохнул он, тяжело опираясь на край стола, будто только так мог удержать себя в настоящем. — Это его… голод.

Он поднялся с пола, держась за грудь, медленно опустился обратно на стул, плечи обвисли, движения стали медленными и осторожными, как у старого человека, которого каждое усилие отбрасывает назад в воспоминания. Лоб покрылся липким потом, ладони были ледяными, будто кровь в них застыла. Лампа над головой тихо гудела, раскачиваясь от сквозняка. На столе бумаги едва заметно дрогнули, словно от его дыхания или от какого-то невидимого движения воздуха.

Перед глазами — вспышка, быстрая, острая, как укол: заснеженный Петербург, декабрь, метель тянет улицы призрачными нитями, а по краю тротуара шагает тот же мальчишка, худой до прозрачности, в обрывке платка, с синими губами и огромными, испуганными глазами. Под ногами хрустит лед, в руках — пустая жестянка, которую он сжимает до боли в пальцах. Он ищет — не знает чего, хлебную крошку, объедки, просто шанс не умереть ещё одну ночь.

«Я умирал от голода… я — он…», — прострелило в голове, вырывая дыхание.

Он сжал зубы, силясь проглотить тошноту, перекатывающуюся по горлу — но от этого стало только хуже, живот свело так, что перед глазами потемнело.

— Прекрати… — выдохнул он, почти выкрикивая, голос срывался на хрип. — Прекрати, слышишь? Я не хочу это помнить!

В тишине за дверью послышался мягкий шорох, шаги. Он застыл, прислушался, сердце замирало.

— Господин Владимир? — позвал голос, осторожный, настороженный.

— Нет! — отозвался он резко, будто оборвал что-то важное. Потом, сглотнув, тише, — Нет… всё… всё хорошо.

Шаги потихоньку удалились. Комната снова наполнилась гулом лампы, тяжёлым дыханием и вязким молчанием.

Он откинулся на спинку стула, стиснув ребра руками. Сердце колотилось под ладонями, не давая забыться ни на секунду.

— Это наследие, — выдохнул он, глядя на свои руки, вытянутые перед собой, словно ожидал увидеть что-то большее, чем просто бледную кожу и тонкие костяшки. — Это код. Проклятый код.

Пальцы на глазах белели, потом заливались алым, будто кровь внутри не просто текла, а бурлила, прокатывалась волнами от ладоней к плечам и обратно, упрямо напоминая о чём-то древнем, невыносимо знакомом.

— Голод… — произнёс он медленно, давая звукам проникнуть в комнату, растянуться между полками, лампой и застывшей тенью. — Он всегда был со мной. В больнице, когда… когда не хватало денег даже на хлеб. В коммуналке. В 2000-м. Везде. Он следовал за мной, как… как память, вшитая в тело.

Он подошёл к книжной полке, наугад вытащил толстую, затертую временем книгу в кожаном переплёте. Листая страницы, нащупал пальцами старую газетную вырезку, бережно вложенную между листами. Статья о Распутине. Внизу — выцветшая фотография: измученный, сгорбленный крестьянин, глаза острые,