Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Сколько раз, думаешь, били меня? — голос звучал слишком знакомо, слишком близко, чтобы быть только воспоминанием. — Семнадцать. Прежде чем я упал.

— Нет… — Димитрий зажал уши, сгибаясь, будто пытаясь вытолкнуть чужое присутствие из головы. — Замолчи.

— Семнадцать ударов. Семнадцать выстрелов. Семнадцать шагов от двери до проруби. Это твоя память, Димитрий, не моя.

Он резко распрямился, повернулся к зеркалу, и голос стал хлёстким, режущим, как порыв ледяного ветра.

— Моя? — губы дрожали, голос срывался на крик. — Ты хочешь сказать, это я…

— Ты — тот, кто помнил. А я — тот, кто не хотел умирать.

— Замолчи! — пальцы сжались, кулак с силой ударил по столу. Чернильница покатилась, опрокинулась — густая капля чернил разлилась по столешнице, потекла к краю, густая, масляная, как только что пролитая кровь.

Тиканье часов стало звенеть, нависать, будто воздух стал стеклянным, и каждое щёлканье — разламывало его изнутри.

Щёлк — удар. Щёлк — удар.

— Хватит! — его голос прозвучал с надрывом, и он метнулся к стене, сорвал часы, прижал их к груди. Механизм продолжал тикать — ощутимо, остро, вибрируя в пальцах, холод металла будто впитывал тепло его ладоней, и каждый щелчок сливался с ритмом сердца, разрастаясь внутри до боли.

— Слышишь? — голос Распутина будто бы шевельнулся в самой глубине черепа, растёкся по венам. — Они бьют вместе. Сердце и время. Их нельзя разделить.

— Замолчи… прошу… — губы дрожали, дыхание сбилось, слова распадались на куски.

— Когда они совпадут полностью — ты вспомнишь всё.

— Нет! — с отчаянием он бросил часы на пол.

Раздался глухой хруст — стекло лопнуло, маятник, вырвавшись, покатился к ножке стола, металлически лязгнув. Но тиканье не исчезло. Оно словно ушло глубже, под кожу, туда, где под рёбрами пульсировала тревога, где сердце и время теперь сплетались неразрывно.

Он вжал ладонь в грудь, пытаясь поймать этот звук, заглушить, остановить хоть на секунду.

— Почему не останавливается?

— Потому что это не часы, — прошептал голос, почти ласково, будто улыбаясь в темноте. — Это ты.

Сил больше не осталось. Он осел в кресло, тяжело, по-стариковски, уронив голову на руки, закрываясь от света, от собственного тела, от того, что с каждой секундой проникало всё глубже.

«Семнадцать ударов… каждый раз, когда сердце бьётся, я слышу, как умирает он… или я…».

Тишина снова затянулась, и всё, что осталось, — это пульсация под ладонью, тягучее эхо в висках, и невидимый, неостановимый отсчёт времени внутри.

— Не бойся, — прошептал Распутин, и голос его стал почти безмятежным, как полночная тень. — Боль — это способ помнить.

— Мне не нужно помнить! — вырвалось у Димитрия, он вскочил, слова оборвались криком, трескнули в груди, будто ломались изнутри. — Я хочу жить, чёрт возьми! Здесь, сейчас, в этом времени, а не в твоём аду!

— Тогда не считай, — голос стал мягче, чуть ироничный, затянутый в паутину сна. — Но ты всё равно услышишь.

Он затих, и всё, что осталось, — это ритм. В висках глухо отдавалось эхо ударов, в груди то же — словно два маятника шли в унисон. Семнадцать. Пауза. Пустота, давящая, вытягивающая внутренности, — и вот снова: цикл начинался сначала, словно волна, захлёстывающая всё тело.

— Раз… — шёпот вылетел сам собой, он не мог не начать отсчёт, будто чужая сила сжала горло. — Два… три…

За дверью скрипнули доски. Чей-то шаг — неровный, настороженный, будто хозяин дома давно забыл, что значит чувствовать себя в безопасности.

Он замер, напрягся, затих, не смея дышать.

— Господин Владимир? — осторожный голос, словно сквозь слой ваты, протиснулся в комнату. — Всё ли в порядке?

— Да! — голос сорвался, прозвучал слишком резко, слишком громко для этого тесного пространства. — Да… не входите.

Тишина на той стороне двери растянулась, человек постоял, будто в сомнении, потом медленно ушёл — шаги затихли, растворились, уступив место прежнему тиканью.

Он медленно наклонился, поднял с пола разбитые часы. Корпус хрипел в ладонях, стекло треснуло, но механизм жил своей жизнью — тиканье шло изнутри, будто по венам. Стрелки стояли на месте, но жизнь не останавливалась.

— Семнадцать… — тихо, еле слышно, будто чужой, хриплый голос, слетело с его губ. — Семнадцать…

Зелёная лампа на столе дрогнула, свет плеснул по стенам тревожным отблеском, будто что-то живое шевельнулось под абажуром. Он поднял глаза — и в зеркале, в глубине комнаты, мелькнула тень. Распутин стоял совсем рядом, тяжёлая ладонь легла ему на плечо, ощутимо, с ленивой уверенностью, как холодный комок металла.

— Когда сердце остановится на семнадцатом, — произнёс он негромко, будто доверяя секрет в пустой церкви, — мы станем одним.

Резко, рывком, Димитрий сбросил невидимую руку — плечо вспыхнуло болью, будто там остался след. Он шагнул в сторону, взгляд — к полу, дыхание — сбилось, грудь сдавило.

— Никогда, — едва слышно, почти губами, упрямо прошептал он, чувствуя вкус крови, соли и воска под языком.

Ритм вновь зашёл по кругу. Щёлк — удар. Щёлк — удар. Щёлк — удар.

Он больше не произносил числа, только шевелил губами, закрыв глаза. Между каждым ударом — тишина. Она густела, холоднела, словно нарастал мороз. Пустота тянулась нитями от сердца к вискам, набухала внутри, и в этой пустоте, где воздух становился ледяным и вязким, было чувство, будто сама смерть медленно учится дышать с ним в унисон.

Глава 17.93.Находка эмблемы Ордена

Он сидел за столом, почти не двигаясь, будто растворяясь в тусклом ореоле лампы. Абажур дрожал от сквозняка, свет был мутным, вязким, словно налитым сквозь слой застывшего воска. На столе перед ним лежали бумаги — в полном беспорядке, рваные, скомканные, какие-то потеряли края, на других виднелись следы чернил, похожие на темные отпечатки пальцев, будто кто-то вымазал руки в крови и провёл по листу. Димитрий смотрел на всё это невидящим взглядом — всё ещё внутри себя, с эхом того самого ритма, где каждый удар сердца напоминал о семнадцати.

Он резко выдохнул, попытался взять себя в руки, стал собирать бумаги в аккуратную стопку. Надо — спокойно. Упорядочить всё, вернуть дыхание. Пальцы дрожали, но он продолжал — один лист, другой, шершавый край задел ноготь. Вдруг пальцы наткнулись на что-то другое: плотное, чужое среди обычных листов, чуть шероховатое,