Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Распутин усмехнулся, его силуэт будто дрожал, расплывался.

— А где я тогда, если не здесь? В тебе, брат мой. Я возвращаюсь через твоё дыхание. Через твои руки. Через те сны, где ты падаешь в прорубь.

— Замолчи, чёрт!

— Тише, — в голосе Распутина появилась вдруг усталость, почти нежность. — Ты помнишь голод? Петербург, шестнадцатый год… мальчишка с пустыми глазами. Это был ты. Ты умирал на морозе, пока я пил вино и смеялся. Я — грех твой, ты — расплата.

Димитрий сел обратно. Он закрыл лицо ладонями.

— Я не хочу этого знать.

— Уже поздно, — Распутин приблизился, пальцы его легли на плечо Димитрия — и оно оказалось тёплым, живым. — Всё повторяется. Кровь зовёт кровь.

Димитрий вздрогнул, оттолкнул его руку.

— Повторяется только то, что человек не может забыть, — глухо сказал он. — А я забуду.

— Нет, — улыбнулся Распутин. — Ты вспомнишь всё. Даже то, что не жил.

Он исчез — просто растворился, будто тень гаснущей свечи. Но в воздухе остался запах ладана и вина, и тихий звон бокалов, уходящий в глубину тишины.

Димитрий сидел неподвижно, глядя в зеркало.

Там, где должен был быть его отражённый взгляд, стояло чужое лицо — с густой бородой и чёрными глазами.

Снаружи снова послышались шаги. Кто-то постучал.

— Владимир Николаевич, — тихо сказал женский голос за дверью. — Всё ли в порядке?

Димитрий молчал.

— Господин?

Он поднялся, натянул халат, шагнул к двери, остановился.

— Всё… — голос дрогнул, сорвался, — всё нормально. Не входите.

— Простите, — отозвалась она и отошла.

Когда шаги стихли, он вернулся к столу. Бумаги, которые раньше лежали аккуратно, теперь были в беспорядке. На верхнем листе — свежие чернильные пятна. Он пригляделся.

Слова проступали сами, будто написанные невидимой рукой:

«Прощение — это последняя форма власти».

Он откинулся на спинку стула, с трудом втянул воздух.

«Если это не сон, значит, я начинаю терять рассудок».

Зелёная лампа мигнула, и в стекле снова на мгновение мелькнуло бородатое лицо.

Глава 17.91.Сенсорный перенос

Он не сразу заметил, как воздух вокруг наполнился новым запахом. Сначала едва уловимый, он тёк вдоль стены, прятался в углах, потом становился всё гуще, тяжелее — липкий, как густой воск, в котором будто растворяли тёплое, чуть сладкое вино, а поверх всего проступало что-то мясное, жирное, почти животное. Запах будто выходил из самой его кожи, пропитывал рубашку, вползал в волосы. Зеленоватый свет лампы вдруг затрепетал — словно кто-то невидимый прошёл между ним и источником света, и тени пошли по потолку, искривляя и без того тусклый свет.

Димитрий медленно убрал ладонь с лица. Кожа на пальцах стала липкой, и когда он посмотрел на кончики — увидел тёмные следы, густые, почти как свёрнувшаяся кровь.

— Чёрт... — выдохнул он и, не задумываясь, провёл языком по пальцам. Сразу ударил вкус — резкое железо, соль, а потом, в глубине, словно слой воска, приторный, тягучий, как будто укусил свечу. Он резко втянул воздух, сжал челюсти, а потом ударил кулаком по столу. — Это не моё. Это не моё!

Тишина за спиной дрогнула.

— Моё, — глухо откликнулся чей-то голос.

Он остался стоять спиной, не двигаясь.

— Убирайся, — сипло бросил он в темноту. — Я не твой сосуд.

— Сосуд — всегда сосуд, — почти шёпотом ответил голос, и он будто бы шел из самой земли, из-под половиц, где живёт ночной холод. — Ты помнишь вкус крови? А вина? Запах воска, который стекает по бороде?

Димитрий резко рванулся, вскинулся так, что скрипнул стол, вцепился в его край до побелевших костяшек. В висках будто лопнула тугая струна — и на одно мгновение он перестал быть собой. Перед глазами распахнулась чужая картина: низкий закопчённый потолок, жар и духота, тяжёлый дым, плеск вина в глиняных чашах, запах горелого сала и горячих тел. Где-то в углу визжала женщина с ярко размалёванным лицом, кто-то хрипло хохотал. Перед ним, в бликах свечного пламени, поблёскивали губы Распутина, а между зубов у него застряли крошки хлеба и струйки жира.

Димитрий почувствовал этот вкус — отчётливо, будто сам только что глотнул вина, откусил хлеб с салом. Его вывернуло. Он согнулся, вдавился лбом в холод дерева стола, пытаясь ухватиться хоть за что-то знакомое в этом зыбком, чужом мире.

— Зачем ты это мне показываешь? — сорвался он, голос вязкий, слабый, не его, будто выжатый из старых, пересушенных тряпок. Сквозь зубы пробился почти детский стон — короткий, жалобный, как будто его кто-то больно тянул за волосы назад. — Зачем ты возвращаешь меня туда?

В комнате запах стал еще гуще: теперь в нём вплелась свежесть лука, тягучее, терпкое вино, что перебивает всё остальное, под кожей ползёт ощущение липкости, будто руки в патоке. Распутин стоял совсем близко — его дыхание оседало на щеке чужой влагой, тяжёлое, с сырой простудной хрипотцой.

— Потому что ты — я, — сказал он, и этот шёпот прошёл сквозь кости, остался за ушами, словно комок. — Ты помнишь, как нас убивали? Мороз, обжигающий до крика, лёд, что лезет под ногти, разрывая кожу, рваная плоть в снегу… Вот она, кровь. Вот, попробуй…

Чьи-то руки вдруг с силой сжали ему челюсть, чужие, грубые, с заусенцами, и что-то тёплое, медленное прорвалось внутрь, заставляя прикусить щеку. Кровь сразу разлилась по рту — настоящая, острая, как удар по зубам, на мгновение накрыв всё остальное.

— Это не я, — выдохнул Димитрий, вытирая рот тыльной стороной ладони, сплёвывая на пол красную, как лак, слюну. — Это не я!

— Тогда кто? — голос Распутина скользнул по комнате, стал резким, насмешливым, с той же сырой, затаённой угрозой. — В ком живёт память, если не в тебе?

— Я не хочу этого! Я врач! — Димитрий резко обернулся, но увидел лишь тяжёлые бархатные шторы, на которых играли пятна зелёного света. Они дрожали, будто кто-то только что прошёл мимо, оставив за собой след сквозняка. — Я лечу людей, я не… не убийца.

— А когда резал плоть, слышал этот же вкус? — прошептал голос едва слышно, как ветер под полом. — Железо… и воск. Ты носишь это с детства.

В груди у Димитрия что-то провалилось, дыхание сбилось.