Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

корявых советских лозунгов вдруг увидел странную, почти стёртую надпись: «A.S. 2025». Как царапина, она темнела на обшарпанной штукатурке. Почти неразличимая, но всё-таки читаемая, будто чья-то записка из другого времени, из чужого, невозможного будущего.

«Это... не может быть».

— Что вы там нашли? — Антон заметил взгляд Артёма, остановился на полшага ближе, чуть склонившись, чтобы тоже разглядеть стену.

— Надпись. Кто это написал? — Артём провёл пальцем по еле заметным буквам, будто нащупывая связь, ускользающую сквозь толщу лет.

— Да кто ж его знает, — отмахнулся Антон, равнодушно. — Дети, может. Или старые санитары… У них тут фантазия на такие штуки, сам не поверишь.

На стене, чуть выше, между облупленной штукатуркой и пожелтевшими таблицами, висела чёрно-белая фотография: группа врачей, плечом к плечу, лица усталые, серьёзные, как у людей, для которых ночь — не отдых, а ещё один вызов. Артём подошёл ближе, вгляделся: на заднем ряду, чуть сбоку, мужчина с удивительно знакомым лицом — тот же излом профиля, тяжёлый взгляд, будто смотрит сквозь объектив прямо на тебя, даже скулы выточены как у него самого. От неожиданности у Артёма пересохло во рту.

Он не заметил, как Антон оказался рядом — запах хлорки, рукава, покрытые пятнами, мягкая тень от лампы.

— Кто-то знакомый? — Антон смотрит внимательно, не суетясь.

— Да… кажется, — медленно, чуть неуверенно, сказал Артём, не отводя глаз от фото.

— Осторожнее с такими словами, — Антон понизил голос, стал совсем тихим. — Здесь знакомство с прошлым редко идёт на пользу. Иногда лучше не знать.

Человек в сером так и стоял в углу, полускрытый тенью. Его глаза — два острых блика в тусклом свете — неотрывно следили за каждым движением Артёма, и снова послышался шелест бумаги: очередная пометка в блокноте, будто штамп на приговоре.

Антон вдруг взял Артёма за локоть, повёл по коридору:

— Пошли.

— Куда? — Артём машинально обернулся на фотографию и надпись, будто боялся оставить их без ответа.

— В операционную, — тихо сказал Антон. — Если хочешь остаться врачом, а не стать подопытным, держись за дело, за настоящее. Не высовывайся.

— А этот… — Артём кивнул на штатского, что всё так же стоял в тени.

— Он будет следить, — голос Антона стал ещё тише, почти исчез в гуле коридорного сквозняка. — Привыкай. Здесь за всеми следят. Иногда — за одним человеком сразу несколько глаз.

Они двинулись вперёд по коридору, скрип половиц отдавался глухо, как под водой. Везде — липкий запах карболки, сырость, тусклые зелёные лампы отбрасывают дрожащие пятна на стены. Всё вокруг казалось нереальным, как дурной сон или жизнь в декорациях чужого прошлого.

Артём сжал карман, нащупал внутри шприц, смартфон и медальон. Все трое — будто ключи от дверей, которых он раньше не знал, а теперь не мог не искать. Что-то внутри уже понимало: для него в этом мире нет ни случайных надписей, ни лишних взглядов, ни проходящих теней.

Глава 6: Спасение ребёнка и демонстрация асептики

Операционная встретила ледяным, чуть сладковатым воздухом — пахло эфиром, щелочью, болью, как в подвале, где заблудился чужой век. Артём замер у самой двери: потолок будто уходил ввысь, как в церкви, но штукатурка осыпалась клочьями, местами проступали пятна сырости, плесени, застарелой, как сама больница. По стенам текли полосы старой краски, ржавчина жгла металл инструментария, и всё вокруг казалось засохшим, как экспонаты в забытом музее.

На столе под жёстким светом лежал мальчик — бледный, с губами, синими от холода и лихорадки, дыхание едва слышно, тонкой струйкой уходит в пустой зал.

— Так, — Антон бросил пальто на стул, тень от него соскользнула на пол, исчезла у батареи. — Это единственное помещение, где хоть свет есть.

— Свет — это не всё, — хрипло вырвалось у Артёма. Сердце билось тревожно, руки тянулись к умывальнику. — Где стерилизация?

К тележке, грохоча железками, повернулась крупная женщина — в выцветшей косынке, с лицом, порозовевшим от пара и усталости. Суровые щёки, тяжёлые руки, движения уверенные, будто привыкла отбиваться от глупых вопросов.

— Чего? — голос её эхом прокатился по комнате.

— Где стерилизатор, автоклав, спирт, антисептик? — Артём повторил почти машинально, в голове крутились протоколы, привычные жесты.

— Ты с ума сошёл, что ли? — Мария Ивановна фыркнула, качнула плечами. — У нас таз с мылом. И руки мой, если боишься заразиться.

— Мылом?! — Артём шагнул ближе, оглядывая её руки — грубые, с красными пятнами, под ногтями въевшаяся тень. — Вы серьёзно? Вы этими руками больных трогаете?

— А чем же, по-твоему, их трогать? — Мария Ивановна выпрямилась, грозная, как скала. — В перчатках, что ли? Так у нас одна пара на всю хирургическую.

В операционной воздух дрожал — то ли от эха её слов, то ли от сквозняка, ползущего под дверью. Всё здесь было чужим, опасным, как поле, на котором забыли собрать раненых.

Антон осторожно, чуть устало, сказал:

— Мария Ивановна, не ругайтесь. Пусть человек посмотрит.

Она фыркнула, отвернулась, но Артём уже чувствовал: здесь, в этом свете, в этом холоде, вся его прежняя жизнь рассыпалась на детали. Всё, чему его учили, оказалось слишком хрупким для этого времени.

— А ты не вмешивайся, Воронцов, — огрызнулась Мария Ивановна, сверкнув глазами, как будто собиралась огреть кого-нибудь кастрюлей. — Нашёлся тут умник. Сразу видно — не отсюда.

— Не отсюда, — согласился Артём, даже не пытаясь защищаться. — И слава богу. Потому что это — катастрофа, а не операционная.

— Катастрофа у тебя в голове, — коротко бросила она, держа щипцы, как оружие. — Тут не Англия тебе, у нас всё по уставу, по-советски.

Артём подошёл к столу. Мальчик под лампой казался ещё меньше, кожа бледная, глаза чуть приоткрыты, зрачки вяло реагируют на свет, дыхание поверхностное, как у рыбы, выброшенной на лёд.

— Срочно готовьте пункцию, — выдохнул Артём, чувствуя, как сжимается всё внутри.

— Что? — Мария Ивановна обернулась, будто его ударили по спине.

— Люмбальная пункция, — сказал он громче, глядя ей прямо в глаза.

Мария Ивановна вспыхнула, повернулась всем корпусом:

— Ты чего удумал? Мальчик живой ещё, а он иголку в спину собрался совать! — голос её срывался, словно она защищала не пациента, а весь усталый, замёрзший госпиталь.

— Иначе он умрёт, — Артём смотрел холодно, почти чужо. —