Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Ответа не было, только звук торопливых шагов — кто-то убегал, задевая плечом стену, словно боялся оглянуться.

Артём вернулся, глядя на Лидию в упор, не моргая:

— Вы его знаете?

— Его все знают. Молчит, но видит всё. А потом… — она запнулась, опустила взгляд, — куда-то уходит.

— Куда? — в голосе Артёма прозвучал вызов, будто он хотел выгрызть у этого места хоть кусок правды.

— Кто ж знает, — Лидия нервно одёрнула халат, словно тот стал тесен. — Говорят, к Степану ходит.

Артём сжал кулаки, в костяшках хрустнула злость, сдержанная и очень уставшая.

— Прекрасно.

Лидия бросила взгляд на пациента, потом снова на него. Лицо её стало тревожным, напряжённым, будто она решала, говорить ли дальше.

— Вы… аккуратнее, ладно? С вашими словами, жестами, лекарствами. Тут всё видят, всё запоминают.

— Понял, — выдохнул он тихо, не споря.

Лидия подала ему полотенце, мягко, чуть задержав на мгновение пальцы на его руке.

— Руку оботрите.

Он вытер ладонь, пальцы — по одному, тщательно, как будто стирал с себя не только кровь, но и чью-то память. Глянул на Лидию, и в этом взгляде было что-то насторожённое, будто ждал, что она скажет ещё.

— Спасибо. Без вас не справился бы.

Артём проговорил это глухо, как будто воздух в операционной сжался и не хотел выпускать ни одного настоящего слова. Он смотрел на Лидию так, будто видел её впервые — тонкие пальцы, покрасневшие от горячей воды, дрожащие плечи, взгляд, постоянно ускользающий в пол.

— Не говорите глупостей, — буркнула она, стараясь спрятать глаза, будто их можно было спрятать вообще. — Я только держала таз.

Он чуть усмехнулся, уголки губ едва заметно дрогнули, но в этой усмешке было что-то усталое и упрямое.

— Иногда это главное.

В операционной стало тише — за окном снег усилился, слепя стекло редкими, большими хлопьями. Во дворе сквозь мутную плёнку стекла виднелся асфальт, мокрый, серый, и фонари, свет которых казался потухшим. Артём вдруг обернулся: взгляд зацепился за плакат на стене, тусклый лозунг, знакомый до боли. Угол бумаги отклеился, и под ним темнело что-то старое, словно след, оставленный чужой рукой.

Машинально, не думая, он потянул за край плаката — тот легко отошёл, оголив жёлтую, дореволюционную бумагу. Под ним, прямо в середине стены, проявился рисунок крыла, нет, целого ангела — лицо стерлось, но крылья, детали, тени остались.

Лидия мгновенно схватила его за руку — пальцы холодные, напряжённые.

— Не трогайте!

— Почему? — он смотрел ей в лицо, не отпуская угол.

— Такие вещи под запретом, — зашептала Лидия так, будто в комнате было полно ушей. — Это же икона была, их закрашивали. Если кто увидит…

Артём медленно отпустил край плаката, позволив ему беззвучно упасть, закрывая картинку.

— Пусть висит.

— Лучше ничего не трогать, — сказала она, быстро пригладив плакат ладонью, возвращая всё на место. Голос стал ниже, тревожнее. — Даже воздух тут слушает.

Он кивнул, почти машинально, взглядом скользнул по окну, за которым сгустился снег, и застывший двор выглядел так, будто его залили молоком. Тени от лампы сползали по полу, по инструментам, по их рукам, делая их длиннее, чем они были на самом деле.

Через минуту дверь открылась снова. На этот раз в проёме появился санитар, бледный, с опущенным взглядом, будто его сюда загнали — он не поднимал глаз, говорил скороговоркой:

— Старший просил вас к нему.

— Передайте — приду позже, — коротко ответил Артём, не давая ни единого шанса на разговор.

Санитар пожал плечами, исчез за дверью, оставив после себя только тихий скрип и ощущение чужого дыхания в комнате.

Лидия тихо сказала, почти шепотом, будто просто решила закончить мысль:

— Он всё слышал. Всё.

Артём посмотрел на окно, где в мутном стекле отражались два силуэта — его и Лидии. Лица слились с тенями, отдалились, как будто их нарисовали чёрной тушью.

«Уже поздно», — подумал он, медленно сжимая пальцы в кулак.

Пациент дышал ровно, грудь поднималась в ритме, задаваемом кем-то извне. Всё вокруг стало ещё тише, как будто ждали чего-то нового — другого, невидимого, что неизбежно ворвётся сюда, как только они позволят себе поверить в облегчение.

Глава 14: Партсобрание и ошибка Артёма

Стук ручки по столу был резкий, властный — будто короткий выстрел, мгновенно оборвавший любые разговоры. В зале сразу стало тесно, воздух будто сгустился, и даже свет из узких окон стал казаться тусклее. Парторг медленно поднялся из-за стола, на ходу приглаживая лацканы серого пиджака; его движения были выверенными, почти театральными, как у человека, привыкшего держать на себе взгляд десятка глаз.

— Товарищи, — начал он, громко, с нажимом, чтобы даже самый рассеянный на заднем ряду перестал считать трещины на потолке, — собрались мы сегодня обсудить важное. Вопрос дисциплины и политической благонадёжности.

По залу прошёл лёгкий, тревожный вздох — будто окна дрогнули от порыва ветра. Артём сидел примерно посередине, не слишком близко к начальству, но и не в тени — как раз там, где легче всего почувствовать на себе чей-то взгляд. Позади кто-то тихо шептался, пересмеивался или, наоборот, осуждающе сопел в ухо; Артём ощущал этот перешёптывающийся поток кожей на затылке. Рука на колене едва заметно подрагивала, пальцы непроизвольно стискивали ткань брюк.

— Начнём, — сказал парторг, кивнув кому-то у стены. — Товарищ главный врач, вам слово.

Иван Фёдорович встал тяжело, как будто собирался не выступать, а выносить приговор. Привычным жестом поправил пенсне, посмотрел поверх него куда-то вдаль, за спины присутствующих. Свет отражался в стекле, делая глаза похожими на маленькие зеркала.

— Коллектив работает… в целом удовлетворительно. — Он говорил медленно, выверяя каждое слово, чтобы не ошибиться ни в интонации, ни в смысле. — Но есть проблемы. Дисциплина страдает. Новые сотрудники не всегда проявляют должное понимание партийных задач.

Он не смотрел на Артёма, будто не хотел даже взглядом выдать, о ком идёт речь. Но Артём чувствовал — каждое слово сейчас адресовано ему, пронзает, как игла, насквозь. Лёгкий шорох прошёл по рядам, кто-то уронил карандаш, кто-то хмыкнул.

— Вот, например, товарищ Серов, — вдруг произнёс главный врач, и по залу пронеслась едва заметная волна напряжения.

— Врач толковый, спору нет. Но — методы странные. И документы не представил до сих пор.

Шёпот за спиной сразу усилился, перекинулся по рядам —