Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

В углу, у двери, стоял санитар — тот самый, что всегда крутился на виду. Он сжимал в руках блокнот, ловил каждое слово, взгляд у него был липкий, жадный, словно он собирал трофеи.

В коридоре запахло табаком, эфиром и отчаянием.

— Эй, ты, — Артём резко повернулся к санитару, тот стоял у двери, будто врос в стену. — Воду и простыни неси, живо.

Санитар кивнул медленно, взгляд у него остался приклеенным к Артёму — в глазах что-то тянущее, внимательное, настороженное.

— Слушаюсь.

Когда он вышел в коридор, за ним тянулся холодок, словно тень оставалась в проёме. Лидия наклонилась ближе, голос её почти исчез в общем шуме:

— Он опять смотрит.

— Пусть, — отрезал Артём, взгляд был жёсткий, сейчас ему казалось, что нет времени даже на страх. — Сейчас не до него.

— Всё до него, — прошептала она, глаза мелькнули в сторону двери. — Особенно теперь. Смотри, не ошибись…

Николай Павлович наблюдал за ними с усмешкой, в лице — нескрываемое удовольствие от напряжения в воздухе.

— Так, значит, лучший врач? — протянул он, скрестив руки. — Сам НКВД выбрал. Вот теперь и посмотрим, чего ты стоишь на самом деле.

— Я не ради них, — коротко бросил Артём, не сводя глаз с пациента. — Ради него.

— Все так говорят, пока не сядут писать объяснительную, — хмыкнул старший хирург, в его голосе скользнула усмешка, будто он знал, чем всё кончится.

Из коридора донёсся глухой стук — санитар вернулся с железным ведром, шум воды заглушил разговоры.

— Вот, как просили.

— Ставь сюда. И инструменты неси на стерилизацию, — бросил Артём, уже не оборачиваясь.

Санитар поставил ведро, повозился у стола и, всё так же медленно, вышел из комнаты, дверь за ним прикрылась с характерным скрипом. В помещении стало тише, будто вся суета вдруг свернулась в один узкий пучок света под лампой.

Лидия протянула свежий халат, взгляд её был тревожным, почти испуганным.

— Серов, аккуратней, — сказала она очень тихо. — С таким пациентом… любое слово, любой шов — всё может против тебя повернуться потом.

Он молча надел халат, торопливо застёгивая тугие пуговицы.

— Понял, — сухо отозвался, сам себе удивляясь, как спокойно это прозвучало.

За окном завыл ветер, по двору промчалась чья-то тень, хлопнула дальняя дверь, где-то наверху с глухим стуком осыпался снег с подоконника.

Представитель НКВД затушил сигарету о стену, бросил окурок в ведро, шагнул ближе:

— Начинайте, — сказал он, и в этом слове не было ни угрозы, ни поддержки — только констатация.

Артём глубоко вдохнул, пальцы похолодели, взгляд на мгновение задержался на лице Михаила Григорьевича. В ушах стучало, будто вместе с пульсом гналась вся эта больничная ночь.

«Если ошибусь — конец», — мелькнула у него мысль, резкая, как вспышка.

Он подошёл к столу, чувствуя, как собственные шаги отдаются эхом в чужом, неподвижном воздухе.

Глава 17: Рискованная операция под наблюдением

Лидия застёгивает на себе халат — тугой, тусклый, с налипшей у воротника ворсинкой, которую она машинально щипает двумя пальцами. Косынка ложится поверх волос — короткое движение, и завязки затянуты так крепко, что у виска проступает бледная полоска. Она не смотрит ни на кого, будто бы растворяется в собственном дыхании, которое отдается в ушах ровным, тяжёлым шумом.

— Эфир готов, инструменты кипят, — голос у неё глухой, сдержанный. Поворачивает к Артёму только затылок. — Всё стерильно, насколько возможно.

В воздухе тягучий запах влажной марли и пара, от двери сквозняк приносит еле слышный металлический привкус спирта и карболки, уже въевшихся в стены. Артём стоит почти в тени — холодная полоса света скользит по его лицу, как лезвие.

— Насколько можно — не подходит, — коротко отсекает он. — Протри спиртом. И дважды.

Антон, уже присев у изножья стола, чуть дергает бровью, будто изумляется, хотя в движении больше усталости, чем удивления.

— Спиртом? Мы обычно… карболкой…

— Карболка раздражает ткани, — не повышая голоса, отвечает Артём. — Спирт.

Из дальнего угла раздаётся ворчание, сиплое, сквозь зубы — Николай Павлович, опершись локтем на край подоконника, небрежно шевелит стопкой марлевых салфеток, будто ищет оправдание своей раздражённости.

— А у нас на спирт счёт идёт, — бурчит он, не глядя ни на кого, только в окно. — Потом объясняй, куда ушёл.

— Объясню, — сухо отзывается Артём, не меняя позы. В тоне — ледяная отстранённость, будто ничего не зависит от его слов, и только движения выдают напряжение. — Главное, чтобы он выжил.

Николай смеётся почти беззвучно, один уголок рта приподнимается, взгляд застывает.

— Это ты у НКВД объяснишь, — выдыхает он. — Они ждут результата, не оправданий.

— Достаточно, — Артём отрезает чужую реплику коротким движением плеча. — Лидия, давление?

Лидия уже склонилась над манометром, рукав её халата скользит по краю металлической тумбы. Тонкая стрелка уходит вниз, едва заметная дрожь в пальцах.

— Сто двадцать на семьдесят… падает.

В комнате становится ощутимо тише, словно даже лампа на потолке погружается в ожидание.

— Увеличь подачу эфира, но медленно, — произносит Артём, подбирая тембр так, будто ведёт за собой целую операционную.

— Поняла, — отвечает Лидия, чуть заметно кивая, волосы выбиваются из-под косынки, падают на лоб.

Артём склоняется над столом. Лезвие скальпеля ловит свет — едва слышный шелест ткани, когда он опускает руки, режет кожу, оставляя на ней тонкую ровную линию, из которой тут же выступает алая капля. Всё вокруг будто бы замирает в напряжённом ожидании, пока Антон, не отрывая взгляда от рук Артёма, произносит тише обычного.

— Так быстро… у вас рука не дрожит.

Антон почти шепчет, даже не для Артёма — скорее для себя, чтобы хоть как-то занять место в этом чужом, стылом воздухе. Над столом режется свет — скользит по затылкам, по холоду кафеля, по блику на зажиме. Артём не отрывается от работы, не моргает, будто вся комната стянулась вокруг его локтей.

— Не время дрожать. Салфетку.

Голос у него плоский, глухой, похож на скрежет лезвия по стеклу. Антон почти моментально вкладывает в ладонь Артёму свернутую салфетку, пальцы в перчатках чуть дрожат — но это не видно, если не смотреть слишком внимательно.

— Вот.

Лидия стоит ближе всех к крови, но будто за стеклом — зрачки расширены, губы сжаты, в них нет ни цвета, ни