Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он кивнул на сарай, где за щёлкой двери виднелся тёплый, золотистый свет, будто в нём пряталось нечто совсем не из этого промёрзшего города.

— Там. За дверью с крестом, — тихо сказал Гена, указав подбородком на тёмный угол сарая. Сквозь занесённую метелью дверь угадывалась тусклая полоска света, на старых досках мелом был выведен кривой крест.

— Что ему сказать? — Артём выдавил вопрос, чувствуя, как пальцы становятся чужими.

— «От Гены. Бумаги». Этого хватит. — Гена следил за переулком, взгляд бегал по снегу, как у собаки, которая ждёт выстрела.

— А если спросит плату?

— Отдай пузырёк и бинты. Остальное — язык. Молчи, лишнего не болтай, — бросил Гена, сбивая пепел с сигареты прямо в снег.

— А ты?

— Я подожду. Если не выйдешь через пятнадцать минут — ухожу.

Артём всмотрелся в его лицо — то ли поблагодарить, то ли спросить о чём-то ещё, но слов не нашёл.

— Спасибо.

— Не надо, — Гена отвернулся, затянулся глубоко, дым лег на воротник инеем. — Я не добрый. Просто система должна работать.

Они замолчали. Снег падал теперь сплошной стеной, в мутном свете фонаря всё сливалось в одну размытую картину.

Вдалеке, между сугробами и стенами, снова мелькнула тень. Человек в шинели двигался размеренно, шагал будто не спеша. На лацкане блеснул значок — холодно, властно.

— Это он, — прошептал Артём, чувствуя, как по спине бежит ледяная струя. — Казанков.

— Не ори, — Гена резко сжал его за плечо, прижал к стене, словно и сам стал выше на целую голову. — Тихо.

Тень остановилась, вслушивалась в ночь, словно пыталась вынюхать даже дыхание. Потом медленно, не спеша, пошла дальше — только снежная пыль осталась висеть в воздухе.

— Всё, — Гена опустил руку, моргнул, стряхивая напряжение. — Шевелись. Пока можешь.

Артём молча кивнул. Пальцы стиснули в кармане пузырёк и бинты — как оберег, как плату за ещё один круг спасения.

Он шагнул к сараю, чувствуя, как скрипит снег, будто на зубах. За спиной Гена, уже почти растворяясь в метели, тихо бросил ему в спину:

— Добро пожаловать в подземный Ленинград, доктор.

Глава 35: Работа с фальсификатором

Полуподвал встретил их густым, липким запахом плесени и нечто едко-химическим, вроде старой краски или растворителя. Потолок низкий, под самым ним лампа — чадила, шипела, пускала неровный дымок, из-за которого свет казался жёлтым и несъедобным. По углам ползли тени: где-то над лбом скреблась ржавчина, стены были покрыты пятнами, будто от чьих-то некрасивых мыслей.

Артём зашёл не сразу — помедлил на пороге, воротник поднял почти до подбородка, спиной чувствуя дверную щель, где всё ещё маячил Гена: рука на косяке, глаза выискивают светлое пятно в переулке, будто он не доверяет ни этому месту, ни воздуху в нём.

За столом — заваленным бумагами, старыми папками, чьими-то списками на жёлтых листах — сидел старик. Лицо у него было, как у портного из позапрошлого века: щеки впали, подбородок выбрит, глаза упрямые, и всё вокруг — его, даже воздух.

— Заходи уж, не мёрзни, — бросил он, не отрывая взгляда от какой-то графы, где было написано чужое имя. — Кто такой?

— Артём, — тихо сказал тот, едва переступив порог. — От Гены.

Старик, будто не спеша, поднял голову, прищурился: взгляд был тяжёлый, недоверчивый, но не злой — скорее такой, что привык замечать всё лишнее.

— А-а, этот, — протянул он. — Доктор, значит?

— Вроде того.

— Вроде или точно? — глаза старика впились, будто от ответа зависело, выживет ли ещё один человек в этом городе.

— Врач, — выдавил Артём. — Работал в больнице.

— Хм, — старик ковырнул ногтем деревянную столешницу, отскреб пару заусениц, будто считывал чью-то историю. — Ну ладно. Бумаги тебе, говорят, нужны.

— Да.

— Настоящие или живописные? — он спросил это почти без выражения, только чуть приподнял бровь.

— Какие…?

— Настоящие — те, что никто не отличит. Живописные — чтоб глаза замылить, для проверки на проходной.

— Мне настоящие, — выдохнул Артём, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлый ком. — Если можно.

— Всё можно. Только вопрос — чем платить будешь.

Артём полез за пазуху, достал аккуратно свёрток: пузырёк со спиртом, бинты, туго перемотанные ниткой. Поставил всё это на край стола, неуверенно, как будто отдавал не вещи, а куски чего-то личного, что уже не вернёшь.

— Вот, — тихо сказал Артём, чувствуя, как в животе всё сводит.

Старик взял пузырёк, поднёс к лампе, долго смотрел на мутное стекло, потом открыл, понюхал осторожно — как будто вдыхал не спирт, а воздух другой эпохи.

— Спирт. Чистый, да? — спросил, не сводя глаз.

— Семьдесят градусов. Медицинский, — выговорил Артём, голос прозвучал слишком просто, почти по-детски.

— Хм. Годится, — буркнул старик, быстро убрал пузырёк в ящик стола, будто боялся, что его кто-то сейчас вырвет из рук.

Затем вытащил блокнот, потёр пальцами замятую обложку.

— Значит так, — начал он, в голосе появилась деловитость, будто это не подвал и не ночь, а приёмная какого-нибудь загса. — Мне надо знать, кто ты. Где родился, где учился, где служил.

Артём вдохнул глубже, потянулся за бинтами, чтобы занять руки, но пальцы только сильнее сжали ткань.

— Я... — выдохнул он, сбился. — Я из-под Пскова.

— Из-под Пскова? — старик не отрывал взгляда от блокнота. — Деревня?

— Да.

— Какая?

— Маленькая. Забытая, — на секунду замялся, глядя куда-то мимо стола. — Село Вороново.

— Вороново, значит, — старик записал, быстро, без пауз. — А отец кто?

— Фельдшер.

— А мать?

— Умерла. Рано.

— Ага. Сирота. Это любят, — сказал старик, будто пометил нужную галочку, и записал ещё что-то. — А служил где?

— В Красной армии. Медчасть.

— Когда?

— В двадцать восьмом.

— В двадцать восьмом, — повторил старик, пробуя на слух, как ложится цифра. — Молодой, значит, был.

— Да.

— Потом учился?

— Да. В Воронеже.

— Где именно?

— Мединститут.

— Ага. А как туда попал?

— По направлению.

— Из деревни — в институт? Сразу?

Артём сжал зубы, опустил глаза, промолчал. Старик отложил ручку, всматриваясь, как будто пытался заглянуть куда-то глубже, туда,