Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Люди всегда умирают, — перебил партийный, тоном будто резал холодным ножом. — Важно не это. Важно, чтобы не было паники. А вы её устроили.

— Мы спасли сотни, — Артём не отводил взгляда. — Цифры у вас перед глазами.

— И вызвали интерес Смольного, — произнёс партийный, и голос его стал ледяным. — А интерес, знаете, бывает разным.

Иван Фёдорович медленно поднялся, подошёл к окну, за которым тускло светился зимний день — белёсый, равнодушный, как и весь город в эту долгую больную зиму.

Кабинет остался прежним: тот же усталый табачный дух, те же пыльные папки на полках, тот же портрет Сталина, взглядом прожигающий сквозь халаты, бумаги и даже сквозь мысли. Артём стоял у стола — спина напряжена, руки незаметно дрожат в карманах халата, будто сам себе не верит, что всё это по-настоящему.

Иван Фёдорович не оборачивался, говорил, уставившись на мутное окно, за которым тянулось сине-белое питерское небо.

— Вчера приходил человек из управления здравоохранения, — голос его звучал странно пусто, будто он говорил не о человеке, а о погоде. — Спрашивал про тебя.

— Кто именно? — Артём попытался поймать взгляд.

— Не представился. Только значок показал — герб, — тихо добавил главврач, будто это что-то меняло.

Партийный усмехнулся, взгляд его скользнул по папке, по Артёму, по портрету на стене.

— Вас заметили, товарищ Серов, — холодно, но с еле слышимой насмешкой. — Не каждый удостаивается такого внимания. Смольный запомнит.

— Я не ищу признания, — Артём сказал сухо, правда осела на языке горечью.

— Да вы не скромничайте, — Иван Фёдорович хмыкнул, смахнув пепел со стола. — Герой карантина, спаситель Петроградской стороны. Глядишь, газету про тебя выпустят, с портретом.

— Не надо газет, — коротко бросил Артём, ни на кого не глядя.

— Боишься? — тихо, с интересом спросил партийный.

— Осторожен, — поправил Артём, почти не разжимая губ.

Партийный закрыл папку, неторопливо поднялся, подошёл ближе — в его движениях не было ни спешки, ни угрозы, только вес холодного воздуха, который приходит за любым вопросом.

— Ещё один момент, — негромко, будто между прочим. — Ваша медсестра… как её… Лидия. Она утверждает, что вы получали анонимные письма.

Артём почувствовал, как в спине что-то сжалось, будто кто-то положил руку между лопаток.

— Письма? — машинально повторил он, взгляд уходит в сторону. — Не помню.

— Не помните?

— Может, записка была… так, мелочь.

— Угрожали вам?

— Нет… ничего серьёзного, — Артём почувствовал, как пот холодит виски.

— Всё, что касается угроз, должно докладываться, — голос стал суше, формальнее, — это указ.

— Я понял.

— Хорошо, — партийный взял пальто, запах дешёвого одеколона поплыл по комнате. — Мы ещё поговорим, товарищ Серов. И вот вам совет: не держите при себе ничего лишнего — бумаги, заметки, даже мысли. В наше время они бывают заразнее тифа.

Он ушёл, тихо прикрыв за собой дверь, а в комнате словно стало холоднее.

Иван Фёдорович посмотрел на Артёма — взгляд тяжёлый, будто он сам держал его за плечо.

— Слушай, Артём… — начал он медленно. — Ты молодец, я спорить не буду. Но слишком заметный стал. А у нас таких не любят.

— Я не искал этого, — глухо отозвался Артём.

— Никто не ищет, — выдохнул главврач, опускаясь на стул.

Лидия проскользнула в кабинет, тихо прикрыла за партийным дверь, слова выскользнули почти беззвучно:

— Они тебе не простят, что ты оказался прав…

Артём не ответил. Он просто стоял и смотрел в глаза сталинскому портрету, думая, как странно в этой стране: можешь стать героем — и в тот же миг почувствовать, что теперь любая ошибка стоит дороже жизни.

Часть 12. Кризис идентичности. Глава 41: Одиночество после эпидемии

Пустой больничный коридор гудел эхом — каждый шаг Артёма отдавался в стенах, будто ходил не он один, а сразу десять человек за спиной. Лампы на потолке мигали упрямо, словно моргали в полусне, то набирая яркость, то тухнув, устав от вечного чередования холода снаружи и натопленной духоты внутри. Воздух пах старой краской, тряпками и чем-то, что не выветривается годами — смесь страха, лекарств и чужих слов.

Артём шёл медленно, придерживая халат у пояса — ткань шелестела, и этот звук казался слишком громким, будто в ночной тишине вся больница слушает, затаившись, кто тут ещё не спит. Мимо проплывали закрытые двери, на табличках отслаивалась краска, где-то дрожал свет, отражаясь в мутных стёклах.

— Эй… доктор, — раздалось из самого конца, где коридор упирался в тень.

Артём остановился, вслушался — и в пустоте стало слышно, как где-то капает вода или хрустит под ботинком крошка гипса.

— Кто там?

— Это я, санитар, — парень лет двадцати пяти вышел из полумрака, худой, сутулый, в халате с пятнами. — Ночью всё равно никого нет, а вы ходите…

— Документы забираю, — коротко ответил Артём, кивнул на толстую папку под мышкой. — У меня дежурство закончилось.

— После карантина-то? — санитар усмехнулся, но как-то виновато. — Все думают, вас переведут. В другой город или вообще…

— Кто все? — Артём посмотрел внимательно, прищурившись.

— Ну, знаете… тут шепчутся, мол, Смольный заинтересовался. Проверки, письма, слухи.

— Пусть интересуется, — голос Артёма был уставшим, усталость скребла внутри. — Мне скрывать нечего.

— Ага. Только у нас обычно, когда интересуются — потом человек исчезает, — санитар пожал плечами, отступил к стене, будто хотел стать невидимым.

— Не говори глупостей, — Артём вздохнул, в голосе появилось что-то металлическое.

— Это не я сказал, — парень пожал плечами ещё раз. — Я так, передаю. Тут многие так думают.

Артём прошёл мимо, не задерживаясь, — двери операционной, когда он толкнул их, скрипнули громко и жалобно, будто жаловались на всё сразу: на усталость, на дежурства, на то, что ночь в больнице всегда длиннее, чем день.

— Тут не убирали? — Артём задержался на пороге, огляделся по сторонам.

— Нет, — санитар понизил голос, будто боялся потревожить нечто невидимое. — Все боятся. После того, как вы тут ночью с теми… — он махнул рукой куда-то в сторону, не договорив, глаза у него были большие, тревожные. — Я лучше на другом этаже побуду. Здесь… ну его к чёрту.