Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

сделал? — санитар уже оправдывается, сбивается, заикается, оглядывается на Лидию, на двери, — Я что, виноват, что у нас порядок? Скажут записать — записывай.

— Порядок, — повторил Артём, по губам пробежала усталая тень улыбки. — Хороший порядок. Сегодня Заболотный, завтра я.

— Не говори так, — Лидия почти не слышно шепчет, взгляд ищет у него на лице что-то ещё, кроме страха. — Люди слушают.

Он поворачивается к ней — плечи напряжённые, голос срывается:

— А что мне говорить? Что всё хорошо? Что врачи внезапно исчезают, и это нормально?

— Тихо! — она хватает его за рукав, пальцы сильнее, чем кажется. — Прошу тебя.

— Отпусти, — он вырывает руку, будто в детстве, когда взрослые держали слишком крепко. — Пусти, я не ребёнок.

Он снова смотрит на стол — на эту жалкую царапину, вырезанную так, чтобы нельзя было не заметить, чтобы в каждом дне оставался след.

— Кто-то знает, — говорит он глухо, почти для себя. — Знает, что я не отсюда.

Лидия вдруг бледнеет, взгляд её будто цепляется за его губы, боится дышать:

— Что ты сказал?

— Ничего, — он спохватывается, отступает, собирает себя в горсть. — Ошибся.

— Нет, подожди, что значит — «не отсюда»?

— С работы не отсюда, — бросает он через плечо, уже с другой интонацией, в которой только усталость. — Из другого отделения. Забудь.

Лидия секунду ищет в нём ответы, потом отводит взгляд, опускает руки, становится такой, как все — серая, усталая, привычно тихая. Комната опять наполняется только звуками воды, чьего-то приглушённого кашля и хлюпаньем швабры где-то в коридоре.

— Я тебе ничего не говорила, — Лидия смотрит мимо, будто и вправду вычёркивает этот разговор из своей жизни. — И ты мне — тоже.

— Верно, — отзывается он, голос уходит в тишину, будто уже не здесь. — Мы все теперь молчим.

Артём берёт обломок карандаша, сжимает его слишком крепко, будто хочет стереть не только надпись, но и саму память об этом дне. Проводит по резьбе, пытается сгладить буквы, но они будто впились в дерево навсегда — царапины не исчезают, только ещё резче встают на свету: «Ты следующий».

Он бросает огрызок обратно на стол, рука дрожит.

— Лидия, если завтра меня не будет... — голос уже не его, а какой-то другой, усталый, чужой.

— Не говори так.

— Если не будет — не трогай мальчиков. Пусть думают, что я уехал.

Она отворачивается, плечи становятся тоньше, как будто сжимаются от холода.

— Иди домой, Артём. Просто иди.

— Домой? — усмехается, по-злому, по-безнадежному. — А вдруг там уже ждут?

Санитар из угла хмыкает, почти по-стариковски.

— Ну, если ждут — значит, не зря.

— Что ты сказал?

— Да ничего. Просто сказал.

Артём подходит вплотную, нависает, как тень:

— Запомни, парень, — говорит он медленно, глухо, — если хоть слово обо мне скажешь — я найду. Даже если не будет меня, найду.

Санитар сжимается, глаза становятся пустыми, глухими.

— Ладно, ладно... я ж ничего.

Артём снимает халат, аккуратно вешает его на крючок — как будто надеется, что завтра снова придёт, снова будет этот стол, этот воздух, запах хлорки.

Шёпот за спиной становится глуше, но не исчезает — Лидия что-то говорит санитару, тот отвечает коротко. Пациенты притихли, кто-то кашлянул, другой тихо перекрестился, скользнув глазами по Артёму.

Он задерживается у выхода, поворачивается, голос звучит чужим, отдалённым:

— Скажите Заболотному... если он жив, — сказал он, — я понял намёк.

Коридор встречает тусклым светом, лампы мигают, словно подмигивают, моргают ему вслед — пусто, длинно, холодно, и каждый шаг отдаётся эхом по линолеуму, как будто кто-то считает его движения, как раньше считали пульс.

Глава 45: Наблюдение за коллегами

В кабинете воздух был тяжёлый, словно намотанный на фильтр старого вентилятора: пахло дешёвым растворимым кофе и выдохнутым табаком. Бумаги раскиданы по столу — будто кто-то искал нужный лист в спешке, или просто злился и не хотел складывать аккуратно. Артём, вошедший почти на цыпочках, повесил халат на крючок у двери, поймал взгляд — и тут же разговор за столом оборвался, будто выключили звук.

— Что, совещание без меня? — попытался выдать шутку, но слова застряли в горле, и голос получился глухим, почти извиняющимся.

— Да нет, — Антон сдвинул бумаги, но даже не посмотрел. — Так, обсудили кое-что по приёму.

— По приёму? — Артём подошёл к столу медленно, специально, чтобы увидеть их реакцию. — Ага. И что там у нас по приёму?

— Да ничего особенного, — Елена Петровна закурила новую, хотя старая только что дотлела в пепельнице. Дым скользит по комнате, вонзается в глаза. — Просто дисциплина хромает. Люди болтают лишнее.

— Кто «люди»? — Артём упёрся взглядом в неё, чувствуя, как под кожей начинает ползти злость.

— Ну... — она чуть усмехнулась, приподняла брови, — не я же буду называть фамилии. Разберутся.

— Разберутся, — медленно повторил Артём, ощущая, как напряжение сгущается между столом и окнами, где-то в свете ламп. — Как с Заболотным?

Антон дернул плечом, понизил голос, будто стены сами прислушиваются:

— Ты потише. Здесь слышимость, сам знаешь какая.

— Я-то знаю, — Артём склонился ближе, — а вы знаете, что у нас уже два дня наблюдают?

Елена Петровна быстро затушила сигарету, в уголках губ — странная усмешка, в глазах что-то из тех, кто давно разучился бояться или только делает вид.

— Кто наблюдает, Серов? Может, тебе уже мерещится? — Елена Петровна сложила руки на груди, в её тоне скользила смешинка, но глаза смотрели внимательно.

— Мерещится, да? — Артём резко повернулся к Антону, на лице почти не осталось прежней усталости, только ледяное любопытство. — Ты вчера где был после смены?

Антон моргнул, взгляд стал настороженным.

— А тебе какое дело?

— Просто спрашиваю.

— В общежитии я был, где ещё.

— Один?

— Один.

— Странно, — Артём чуть нагнулся, смотря прямо в лицо, — а я слышал, ты с Иваном Фёдоровичем заходил к партийцу.

— Кто тебе сказал?

— Не важно.

— Так ты, значит, уже слухи собираешь? — Антон резко вскочил, стул скрипнул на линолеуме. — Может, тебе в НКВД надо, а не в больницу?

— Может, и надо, — голос Артёма стал твёрже. — Если б