Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Он какой-то… странный.

— Здесь все странные.

Она чуть поёжилась, сжала пальцы на папке:

— Что-то случилось?

— Нет, — тихо сказал Артём, — только закрой дверь, ладно?

— Почему?

— Сквозняк.

Лидия кивнула, аккуратно закрыла дверь, будто боялась сломать хрупкую тишину, что нависла над этим местом.

Артём остался один. Стрелки часов двигались с каждым тиканьем, вытягивая пространство между вдохами. Всё казалось зыбким, словно мир вот-вот сложится вдвое, и всё, что останется — это одна короткая фраза на сложенной бумажке.

Он прошептал сам себе, тихо, чтобы даже стены не услышали:

— Если я вмешаюсь — всё пойдёт иначе. Если промолчу — всё повторится.

Потом снова сжал записку, сунул в нагрудный карман халата, выключил настольную лампу — и кабинет утонул в сырой, вязкой тени.

Глава 48: Распознавание заговора

Коридор был почти пуст, если не считать одиночных фигур, рассыпанных вдоль стены, как случайные тени. Запах хлорки и сырости здесь смешивался с чем-то тяжёлым, больничным — невыветриваемым, въевшимся в штукатурку. Лампы под потолком моргали жёлтыми веками, отбрасывая на пол длинные пятна, будто не хотели окончательно проснуться.

Половицы под ногами стонали — то ли от возраста, то ли в знак протеста против всех этих шагов и разговоров. Артём вышел из кабинета, медленно застёгивая на ходу халат, ладонями разглаживая складки, будто это могло защитить. Почти сразу взгляд зацепился за двух охранников в шинелях у стены — стояли нарочито расслабленно, руки в карманах, лица закрытыми тенями.

— Проходите, — бросил Артём, делая вид, что не замечает их тяжёлые, цепкие взгляды.

— Да мы стоим, — буркнул один, щурясь, будто солнце било в глаза, хотя в коридоре света почти не было. — Дежурим.

— В больнице? — спросил Артём так, будто обсуждал погоду, а не их появление здесь.

— А что, нельзя?

— Можно, — тихо ответил Артём. — Только больные пугаются.

— Пусть пугаются, — усмехнулся второй, молодо, дерзко. — Полезно иногда.

— Полезно? — переспросил Артём, не повышая голоса, но в этом слове была усталость.

— Ну а что. Страх дисциплинирует.

Артём не ответил. Только скользнул взглядом по обоим, чувствуя, как воздух стал гуще. Сделал шаг, потом другой, мимо, не ускоряя шаг. Слева мелькнула Лидия — коротко кивнула, не задерживаясь, будто не хотела втягиваться ни в какие разговоры. За её спиной быстро, чуть согнувшись, прошла Елена Петровна, и в её походке чувствовалась поспешность: как у человека, который очень хочет стать невидимым.

Половицы снова скрипнули — на этот раз так, будто в коридоре не двое, а целая очередь чужих, невидимых людей.

— Серов, — позвала она, — вы куда?

Коридор вздрогнул от её голоса, будто стены на секунду ожили, вытянулись ближе. Артём обернулся — у входа стояла Елена Петровна, пальцы сжаты на папке, в глазах холодная бдительность, как у сторожа в морозную ночь.

— В лабораторию, — ответил он и продолжил идти, стараясь не задерживать на ней взгляд.

— А у вас допуск есть?

Он едва заметно усмехнулся.

— Всегда был.

— Сейчас всё иначе. С проверками, — Елена Петровна не сдвинулась с места, только смотрела, будто просвечивала его насквозь. — Бдительность — наш долг.

— Замечательно, — сухо бросил Артём, запахнув халат плотнее. — А лечить кто будет, если все будут только бдить?

Она прищурилась, глаза сузились до ледяных щёлочек, и на лице промелькнула та усталость, что приходит к людям, которые давно боятся за всех и сразу.

— Осторожнее с языком, Артём Николаевич. Сейчас не время для шуток.

— Я и не шучу, — спокойно отозвался он, но почувствовал, как внутри всё напряглось, будто потянули невидимую струну.

Она отвернулась первой, шагнула вглубь коридора, оставив после себя тонкий след табачного дыма и резких, чужих духов. Словно сигнал: не тронь, не связывайся, не лезь.

Охранники у стены что-то шептали, переглядывались, лица почти неразличимы в свете.

Артём уловил обрывок, сказанный почти на выдохе.

— Первого всё решится…

— А если не успеют?

— Успеют. Всё подготовлено.

— Только бы без шума.

Он остановился, сердце пропустило удар. Казалось, коридор стал длиннее, стены — ближе, каждый звук раздувался до грани абсурда.

«Первого… Смольный… это оно».

Он медленно сделал шаг к ним, чувствуя, как под ногами скрипит половицами сам воздух. Шинели охранников выглядели одинаковыми, но за их плечами стояла тень гораздо плотнее.

— Простите, что-то про первого декабря говорили?

Оба охранника разом повернули головы — синхронно, как птицы на проводе, только в глазах не было ничего птичьего: одни — усталость, другие — раздражение.

— А тебе что? — насторожился первый, подбородок у него выдавал упрямство.

— Да нет, просто услышал, — Артём сделал вид, что его интерес чисто рабочий, не опасный. — У нас ведь тогда обход, я подумал, может, перенос.

— Какой обход? — уже жёстче спросил второй, пристально глядя на Артёма, будто прикидывал, не фальшивит ли он. — Ты кто вообще?

— Врач. Серов.

— А-а, этот… — первый, наконец, вспомнил, взгляд стал чуть мягче, но не добрее. — Который всех на давление гоняет.

— Работа у меня такая, — сухо ответил Артём, немного сутулясь, чтобы выглядеть тише, проще, слабее.

— Ну вот и занимайся своей работой, доктор, — сказал второй. — А разговоры не подслушивай.

— Я не подслушиваю, — Артём посмотрел в глаза, не отводя взгляда. — Просто слышу, что говорят рядом.

— А рядом не всё для твоих ушей.

— Верно, — согласился он и чуть усмехнулся. — Только вы громко шепчетесь.

Второй охранник шагнул ближе — чуть приподнял плечи, будто собирался не только говорить, но и толкнуть.

— Ты умный, да?

— Нет, усталый.

— Тогда иди, усталый.

Артём кивнул, но не двинулся с места. Плечи напряжены, ладони сжаты в карманы халата — будто если сделает шаг, что-то оборвётся внутри или снаружи. Лампы всё так же мигали, половицы скрипели, будто терпели чью-то чужую боль.

Воздух стал гуще — как перед грозой.

— Первый декабря — это что у вас, собрание?

Охранники переглянулись, как собаки, которым бросили кость: осторожно, с подозрением.

— Слушай, врач, — раздражённо сказал один, — ты вопросы любишь, а я — нет.

— Просто интересно.

— Интересно — плохо. У нас сейчас всем интересно. Потом исчезают.

В этих словах было что-то скользкое, чужое, как ржавчина на