Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

— Тарек, спасибо.

— За что? За палки?

— За палки.

Он посмотрел на меня, потом на ветки, потом на южную стену, за которой умирал ребёнок, чьего имени он не знал.

— Лекарь, ежели тебе от этих палок польза, то я тебе весь лес притащу. Только скажи какой кусок.

Я повернулся и пошёл к дому, сжимая ветки в руке.

Ребят, держу сильный темп по написанию, надеюсь ничего не забываю. Если не сложно, то проставьте пожалуйста лайки, это мотивирует)

Глава 14

Ветки ивы лежали на столе, и от них тянуло горечью — той особой, вяжущей, от которой немеет кончик языка и сводит скулы. Я срезал кору полосками, измельчил ножом, ссыпал в чашку с тёплой водой и придвинул к углям. Шестьдесят-семьдесят градусов — не кипяток, щадящая мацерация, чтобы салицин не разрушился при высокой температуре.

Потом сел на табуретку и уставился на чашку.

Салицин. Антиагрегант. Подавляет слипание тромбоцитов. На Земле — предшественник аспирина, лекарство для профилактики, не для кризиса. Ребёнку с ДВС-синдромом, у которого кровь уже превратилась в кисель, а тромбы ползут от пальцев к лёгким, это всё равно что тушить лесной пожар стаканом воды. Салицилат замедлит формирование новых тромбов, да. Но старые, те самые бурые пробки в капиллярах пальцев и голеней, которые я видел через витальное зрение, никуда не денутся. Они там, плотные, организованные, и каждый час отъедают ещё по сантиметру живой ткани.

Нужен тромболитик — вещество, которое не просто мешает тромбам расти, а растворяет их.

Тарек вернулся с пустыми руками. Ручей обмелел, берега заросли лозами-паразитами, заводь высохла. Я слушал его доклад и думал: всё. Тупик. Антикоагулянта нет. Первая ступень протокола пуста. Ребёнок умрёт.

И при этом банка с пиявками стояла в трёх шагах от меня.

Встал, подошёл к полкам и начал методично перебирать содержимое. Не потому, что искал пиявок, я про них забыл начисто, а потому что мозг отказывался принять тупик без попытки найти выход. Связки сушёного тысячелистника, мешочек с угольной крошкой, склянка с остатками серебристого экстракта, горшок с минеральной крошкой, которую Горт натаскал от ручья ещё до блокады. Всё знакомое, всё уже учтённое и каталогизированное.

Рука скользнула ниже. Горшок с сушёным мхом, а за ним что-то гладкое, прохладное, глиняное.

Я замер.

Пальцы легли на знакомый бок сосуда — широкого, приземистого, с горлышком, затянутым промасленной тканью. Изнутри раздался тихий всплеск.

Достал банку и поставил на стол рядом с чашкой ивовой коры.

Чёрные пиявки из верховьев ручья, пойманные не так давно, содержащиеся в кипячёной воде, которую я менял раз в два дня. Последняя подмена происходила четыре дня назад, перед походом с Тареком. Горт, скорее всего, даже не знал, что они здесь — банка стояла за горшком, в тени, на нижней полке, куда мальчишка заглядывал редко.

Я снял ткань с горлышка и заглянул внутрь.

Они живы — плоские, тёмные, длиной в указательный палец каждая, они медленно двигались по стенкам банки, оставляя на глине едва заметные мокрые следы. Вода мутноватая, но без запаха гниения. Четыре дня без подмены вполне терпимо, ведь они живучие твари.

Я стоял над банкой, и внутри поднималась тихая, жгучая злость, направленная не на обстоятельства, не на пересохший ручей и не на лозы-паразиты, а на себя.

Банка стояла здесь уже черт знает сколько, и я сидел вчера вечером, составляя протокол лечения и записывая на черепке «Пиявки. Утром. Тарек». Я отправил четырнадцатилетнего мальчишку через заросли ядовитых лоз к пересохшему ручью за тем, что уже было у меня дома. Он вернулся с исцарапанной рожей, сломанным ножом и словами «пиявок нет», а я принял это как приговор и начал варить запасной отвар из коры, потому что мозг, перегруженный кризисами, вычеркнул из памяти один предмет инвентаря.

На Земле за такое отстраняют от практики. Врач, который забыл, что у него в шкафу лежит нужный препарат, и назначил пациенту заведомо худшую альтернативу — это не усталость, это провал.

Я сжал кулаки, подержал пять секунд и разжал. Злость никуда не делась, но руки перестали дрожать, а это означало, что можно работать.

Процедура экстракции гирудина была отработана двенадцать дней назад на трёх пиявках из этой же банки. Принцип простой: механическое раздражение головного конца заставляет пиявку выделять слюнной секрет, содержащий гирудин, гиалуронидазу и ещё десяток компонентов, из которых мне нужен только первый. Секрет собирается на чистую мембрану из тонкой шкуры, отжимается в сосуд, фильтруется через угольную колонну.

Я достал из ниши инструменты: тонкую палочку с намотанным кусочком влажной ткани, чашку, кусок оленьей шкуры, выскобленный до полупрозрачности. Разложил на столе, протёр руки тряпкой, смоченной в ивовом отваре.

Первая пиявка вышла из банки неохотно. Я подцепил её палочкой, перенёс на край глиняной чашки. Она присосалась к краю, расплющившись. Чёрная, блестящая, с тремя едва заметными полосками вдоль спины.

Влажной палочкой провёл по головному концу один раз, другой, третий. Пиявка сжалась, выгнулась. На мембране из шкуры, подставленной под ротовой аппарат, выступила капля прозрачной жидкости с лёгким желтоватым отливом.

Одна капля с одной пиявки за один сеанс раздражения.

Я перенёс каплю в чашку. Взял вторую пиявку.

Работа заняла сорок минут. Руки двигались по памяти, уверенно, как двигаются при любой отработанной манипуляции: подцепить, перенести, раздражить, собрать, вернуть. Восемь пиявок дали двенадцать капель секрета, некоторые оказались щедрее остальных. Я разбавил секрет кипячёной водой в пропорции один к четырём, пропустил через угольную колонну, потом через мембрану, получив на выходе около тридцати миллилитров раствора цвета слабого чая.

Чистота приблизительная — оценивал на глаз по мутности и запаху, где-то семьдесят-семьдесят пять процентов. На Земле ни один фармаколог не допустил бы такой препарат до клинических испытаний. Здесь это было лучшим, что вообще возможно было придумать и достать.

Тридцать миллилитров хватит на три — четыре терапевтические дозы. Одна для Митта прямо сейчас. Одна завтра утром, для закрепления. Оставшиеся одна-две, как стратегический резерв. На Сэйлу, если болезнь ускорится или на кого-то ещё, потому что беженцы из Мшистой Развилки вряд ли были последними.

Я разлил раствор по трём склянкам, закупорил промасленной тканью и убрал две в нишу за полкой. Третью, с дозой для Митта, поставил на стол рядом с грибным бульоном.

Два сосуда. Первая ступень протокола и вторая, рядом, как патроны в обойме.

Взял обе склянки, копьё и вышел из дома.

…

Вечерний воздух пах сыростью и дымом. Кто-то из соседей топил очаг, и горький дым стелился по земле, цепляясь