Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

— Женщина здорова. Подросток заражён — ранняя стадия, лечится. Старик… Ему уже ничем не помочь.

Аскер посмотрел на старика, потом на меня. Его глаза, маленькие и цепкие, задержались на моём лице.

— Ничем — это ничем? Или ничем в нынешних условиях?

— Ничем вообще. У него отказывают органы. Даже если бы мы стояли посреди лучшей больницы моей… — я осёкся, — посреди лучшей лекарни в узле, шансы были бы минимальными.

Аскер помолчал.

— Внутрь их впускать нельзя, — сказал он тем же тоном, каким Кирена произнесла эти слова вчера.

— Знаю. Карантинный лагерь, как с Дагоном.

— У нас уже один лагерь. — Аскер кивнул в сторону южной стены. — Два лагеря — это два направления, за которыми следить надо. У меня людей нет.

— Объединить. Поставить навес рядом с Дагоном. Женщина здорова, она может ухаживать за стариком и подростком. Дагон приглядит за всеми.

— И вместо трёх ртов за стеной будет шесть.

— Вместо трёх пациентов — пятеро, и одна сиделка. Экономия, если посмотреть иначе.

Аскер хмыкнул — это не смех и не согласие, а звук, которым он заполнял пустоту, пока мозг перебирал варианты. Я ждал, глядя поверх его плеча на три фигуры за воротами, на женщину, которая стояла прямо и не просила повторно, на старика, который медленно заваливался набок, на подростка, который держал его за плечо с упрямством, для которого у меня не находилось другого слова, кроме «верность».

— Ладно, — сказал Аскер. — Один лагерь за южной стеной. Ты лечишь через стену. Еды они получат столько же, сколько Дагон, не больше: миска каши утром, миска вечером. Воду из отдельного ведра, кипячёную. Если кто-то из них попытается перелезть через частокол…

— Не попытаются.

— Если попытаются, — повторил Аскер, и в его голосе проступила та сталь, которая делала его старостой, а не просто лысым мужиком со шрамом, — Тарек стреляет без предупреждения. Мы договорились?

— Аскер…

— Мы договорились, Лекарь?

Я посмотрел ему в глаза — они были тёмные, усталые, и в них не было ни злости, ни садизма, только бремя. Бремя человека, который знал, что если зараза перешагнёт через стену, то через неделю деревни не будет, а с ней не будет ни Горта, ни Кирены, ни раненого Варгана на лежанке, ни мальчишки Рыжего, которого я вылечил от отравления углём.

— Договорились, — сказал я.

Аскер кивнул и повернулся к воротам.

— Дрен! Проведи их вдоль стены к южной стороне. Не касаться! Дистанция в четыре шага. Ежели споткнутся, пусть сами встают.

Дрен захромал к выходу, и женщина за воротами наконец позволила себе движение: плечи опустились на два сантиметра, как будто с них сняли невидимый груз.

Я вышел к ним.

Женщина посмотрела на меня молча, и в её взгляде я прочитал вопрос, который она не задавала вслух.

— Вас разместят у южной стены, — сказал я. — Там навес, вода, люди. Лекарства получите через щель в частоколе. За стену не заходить — это условие. Согласны?

— Согласны, — ответила она. Ни секунды раздумий.

— Как вас зовут?

— Лайна. Это мой отец. — Она кивнула на старика. — Борн.

— А мальчик?

— Ив. Соседский сын. Родители его… — она запнулась и закончила ровно: — не дошли.

Ещё один чужой ребёнок, идущий за чужой рукой, потому что своя оборвалась.

— Лайна, послушай внимательно. Мальчику я помогу, у меня есть средства. Твой отец…

Она подняла руку, останавливая меня.

— Я знаю. — Голос не дрогнул. — Он знает тоже. Мы три дня шли, и он всю дорогу повторял: «До стен дойду, а там ложись, старик, не мешай». Ему нужно… просто чтобы не было больно. Можешь это?

— Ивовая кора. Горький отвар. Снимет боль и жар.

— Этого хватит.

Она сказала это без слёз, без надлома. Сказала, как говорят люди, которые выплакали всё ещё в дороге и пришли к месту назначения сухими, лёгкими и страшными в своём спокойствии.

Старик поднял голову. Глаза жёлтые, мутные, но в них мелькнуло то же самое, что я заметил через витальное зрение и не смог объяснить: узнавание. Он смотрел на меня так, будто видел что-то знакомое.

— Лекарь, — прохрипел он, и слово вышло с присвистом, как воздух из проколотого мяча.

— Здесь.

Борн попытался улыбнуться, и у него получилось что-то вроде гримасы, в которой, однако, угадывалось подобие юмора.

— Молодой. Думал, постарше будешь. В Развилке говорили, в Пепельном Корне лекарь есть. Три деревни на восток шепчутся.

— Три деревни?

— Ну, две. — Борн закашлялся мокро, тяжело, и Лайна придержала его за плечи. Кашель стих, старик вытер рот тыльной стороной ладони, и на коже осталась тёмная полоса — не алая, а бурая, цвета ржавой воды. — Две, но я ж старик, привираю по привычке.

Дрен подошёл, держась на расстоянии, и молча указал направление. Лайна подхватила отца под руку, подросток Ив встал с другой стороны, и они двинулись вдоль частокола медленно, как процессия, в которой каждый шаг даётся ценой усилия.

Я стоял и смотрел, как они уходят, и думал о двух вещах одновременно.

Первая: Мор распространялся быстрее, чем я рассчитывал. Корневой Излом в двух днях пути на юг. Если оттуда добрались трое, значит, деревня на юге пуста. Мшистая Развилка на востоке пуста. Пепельный Корень зажат между двумя мёртвыми зонами, и кольцо сжималось.

Вторая: Лайна сказала «перестали быть людьми». Я не спросил, что это значит, а она не уточнила. Но в её голосе, когда она произнесла эти слова, было что-то, от чего волоски на предплечьях встали дыбом: не страх, а отвращение. Глубокое, первобытное отвращение человека, который видел нечто, нарушающее базовые законы естества.

Мор, возможно, делал с людьми что-то помимо ДВС-синдрома. И это «что-то» было достаточно жутким, чтобы женщина, прошедшая три дня через лес с умирающим отцом, предпочла не говорить об этом вслух.

Я вернулся за баррикаду. Аскер уже ушёл, оставив вместо себя паренька с луком. Тарек ждал на прежнем месте — у крыльца моего дома, и по его лицу было видно, что он слышал всё.

— Ещё будут, — сказал он.

— Знаю.

— Лекарь, на скольких тебя хватит?

Я не ответил, потому что ответ был прост и страшен: на стольких, сколько склянок гирудина в нише за полкой — на две. Может, на три, если растянуть. На четверых, если Митту станет лучше и он обойдётся без повторной дозы.

Тарек не стал переспрашивать. Он умел молчать, когда молчание было красноречивее слов, и я ему за это благодарен.

— Иди спать, — сказал я.

— Лекарь…

— Тарек. Завтра мне понадобятся твои ноги, твои глаза и твой лук. Выспись, пока можно.

Он посмотрел на меня